Как становился Асбест. 1
Из воспоминаний. Записано 9 февраля 1979 г.
«Асбест теперь большой город. Название это за ним утвердилось в тридцатых годах: 10 июня 1931 года рабочий посёлок Асбест выделен в самостоятельную административную единицу; 20 июня 1933 года рабочий посёлок Асбест преобразован в город того же названия. А до этого было официальное название – Асбестовые рудники (прииски). У нас в селе Грязновском называли еще проще: «Куделька». Мой отец в свободное от сельхоз. работ время, занимался перевозкой асбеста с Мухановского прииска на Грязновскую железнодорожную станцию. Собираясь за асбестом, он, бывало, говорил: «Надо съездить на Кудельку, или: «Поеду на прииск».
Впервые я побывал на приисках, когда мне было лет 8 – 9, значит, в 1913 – 1914 годах. От первой поездки кое-что осталось в памяти. Отец взял меня, когда ездил за асбестом. На дороге от Грязновского кордона до Вороньего Брода запомнились названия: «Глубокие канавы», «Кривой дворик», «Свежий квас». «Глубокие канавы» — это в болотистом месте на протяжении километра дорога была оканавлена. «Кривой дворик» — это оказалось место, где возчики кормили лошадей, а иногда ночевали у костра под кривой березой на широкой поляне. «Свежий квас» — на мою просьбу: «Тятя, я пить хочу», отец ответил: «Молчи ужо, Миколка, скоро «Свежий квас» будет, так там и напьешься досыта». Оказалось это совсем простым делом: рядом с дорогой была вырыта небольшая яма, а в ней вода, цветом напоминающая квас. С шутками, да прибаутками мы все напились этого кваса. Вообще — то ехать было весело. Кругом знакомые люди – соседи: Осинцев Евгений Антонович (жил он через дорогу от нас, пел басом в церковном хоре), Осинцев Андрей Яковлевич, Ляпустин Николай Егорович (тоже жил через дорогу, у него были сыновья Колька и Пашка – мои друзья), молодой парень Петруха Осинцев ехал вместо отца.
Самым интересным местом за всю дорогу был Воронобродский лесной кордон. Тут уж я глядел во все глаза. Сначала сам кордон, рядом с ним пожарная вышка. Дорога от него чуть влево и под горку и прямо на деревянный мост через реку Пышму. Тут мы остановились, напоили коней, сами напились, умылись. Река Пышма, против знакомых Кунары, Грязнушки и Ольховки, показалась мне очень большой рекой. За мостом, на правой стороне дороги – дом куренного мастера, а дальше по обе стороны дороги углевыжигательные печи, дым от которых чувствовался не менее чем за версту. Пышма в этом месте очень красива. В пойме реки буйство черемухи, а дальше высокие берега, поросшие вековым сосновым лесом. От Вороньего Брода до приисков – 10 верст. Но никаких примечательных мест уже не было. Разве только кладбище на 7-м километре от приисков, но оно было расположено несколько в стороне от дороги, где сквозь сосны виднелись редкие могильные кресты.
И вот, наконец, она, эта самая Куделька. Сначала мне отец показал место, где сходились две дороги – наша Грязновская дорога и дорога с приисков в село Белоярское. Недалеко от этого места на Белоярской дороге стояла побеленная больница. Потом на левой стороне дороги стояли два домика, тоже белые, оштукатуренные. Это было мне уже в диковинку: у нас в селе оштукатуренных домов не было. Дальше мы проехали через небольшой посёлок Вознесенского прииска (отец называл его «Малевинским» – видимо по фамилии тогдашнего управляющего прииском), затем – посёлок Коревинского прииска, односторонку – улицу, где были расположены лавки и дома приисковых торговцев, поповский дом и, рядом с ним деревянную церковь на берегу озера по левую сторону дороги. Озеро было кругом в лесу, только на восточном его берегу рядом с дорогой стоял Щучий кордон, названный по имени озера. Дорога от Коревинского прииска шла с юга на север, по бывшей квартальной просеке. Следующим был прииск Поклевского. Тут я увидел конный двор, контору, три сортировки и несколько домов поселка. Потом мы ехали версты три сосновым лесом. По правую сторону дороги сквозь сосны было видно Талицкое озеро, дорога от которого начала забирать влево и, наконец, появился Мухановский прииск, совсем маленький по сравнению с предыдущими приисками. Здесь было мало небольших домиков, дом управляющего Оберюхтина, продовольственная лавка и небольшая сортировка».
Из воспоминаний. Записано 12 февраля 1979 г.
«Второй раз я увидел прииски в 1916 году, во второй половине лета. Со станции Грязновской пришел знакомый – пекарь Мухановского прииска Ярцев Александр Петрович и попросил отца отвезти его на прииск. Отец поехать тогда не смог, а отвезти пекаря напросился я. Было тогда мне десять с половиной лет. В этот раз я разглядел на всех приисках, кроме Мухановского, много проводов на столбах, а на Коревинском прииске – деревянные желоба, тоже на столбах. Ярцев объяснил, что по этим желобам идёт вода. Водой пользуются жители. Позднее я узнал, что эти желоба называются «сплотки», а вода в них подаётся насосом из разреза. Жил Ярцев в небольшом домике, во второй половине которого была пекарня. Я ночевал у Александра Петровича, хорошо выспался, а утром поехал обратно. Отец просил Ярцева, чтобы он направил меня с попутчиком, но попутчика не нашлось, и я поехал один. Доехал благополучно до речки Ольховки, где меня встретил отец».
Из воспоминаний. Записано 13 февраля 1979 г.
«Следующая поездка на прииски была при печальных обстоятельствах 23 марта 1925 года. Мой отец вместе с другими мужиками из села работал на руднике на вывозке бревен из леса. Работал на двух лошадях. И вот как-то ехали с брёвнами. Он сидел на бревне и сращивал завертку. А в марте уже сильно таяло, дорога была леденистая. Сани раскатились, отец упал и виском ударился об лёд. Сразу же наступила смерть. Я приезжал за телом. Схоронили отца 26 марта на Грязновском кладбище.
И я остался в доме хозяином».
Кроме отца в семье были: мать и сестры – Евдокия и Мария. Евдокия старше отца на 2 года, а Мария на два года младше. После смерти главы семьи осталось хозяйство: дом с надворными постройками, две лошади, две коровы. Из сельхозорудий – сабан, две бороны, разный инвентарь, как-то: литовки, серпы, грабли, лопаты и т. д. и т. п. Пахотной земли — около семи десятин и почти десятина сенокоса. Отец не очень растерялся, хотя и было ему всего девятнадцать лет. Сразу же с весны он вспахал, заборонил землю и посеял семена, хоть и не в том объёме, как раньше. Все полевые работы, вплоть до уборки и обмолота хлебов были тоже своевременно выполнены. Кроме того отец ещё успел в тот же год поработать на вывозке бревен там же на асбестовых рудниках, на земляных работах на станции «Екатеринбург I» и на государственной мензульной съёмке. Видимо, одному ему приходилось тяжело и он, поняв, что крестьянина из него не получится, потихоньку начал свертывать хозяйство. Одну лошадь к осени пришлось продать, так как появились непредвиденные расходы: старшая сестра Евдокия вышла замуж. Постепенно, возникла мысль — уехать из Грязновского. Но куда? Посоветовали устроиться в контору на Изумрудные копи. Осенью 1925 года он выбрал день, запряг лошадь в ходочек и съездил на Изумруд. Не понравилось ему на Изумруде: маленький посёлок, мрачное, приземистое здание конторы. Предложили ему должность ученика счетовода. Зашёл он в комнатку, где работают счетоводы, а там обстановка хуже чем в Грязновском сельсовете. Вышел он оттуда и уехал домой, не солоно хлебавши.
А весной 1926 года муж двоюродной сестры Николай Дмитриевич Харчевников, работавший в то время конструктором в Проектном бюро «Ураласбеста» предложил: «Коля, попробуй, говорит, толкнись к нам в Проектбюро, может, что и выйдет».
И вот он, опять на лошадке, в средине марта прикатил на Поклевский прииск. В конторе ему предложили написать заявление и дали на пробу скопировать тушью небольшой чертежик. Положение было затруднительным: он ведь до этого рейсфедера в руках не держал. Но как-то выпутался из положения. Начальник Проекбюро Гаврилов, типичный старый служака, сходил к главному инженеру Петру Филипповичу Гергенредеру и объявил отцу, что он принят на должность ученика-чертежника, с окладом 25 рублей в месяц.
Из воспоминаний. Записано 17 февраля 1979 г.
«23 марта 1926 года я вышел на работу. Всё Проектное бюро помещалось в одной большой комнате, в западном крыле здания управления треста «Ураласбест»(здания этого давно нет – на этом месте карьер). В Проектбюро трудились тогда: Заведующий – Гаврилов; Три конструктора: Харчевников, Ильин и Чагин; Сметчик – поляк по фамилии Правдзик; Инженер-технолог Сатин; Два чертежника: Венчковский и Захваткин; Две копировщицы, ну и я – ученик чертежника. Меня закрепили за Борисом Венчковским. Первое время я даже стола своего не имел. Копировать чертежи приходилось где-нибудь на уголке большого стола, на котором работали копировщицы. В скором времени мне поручили печатание чертежей на синьку. Чертёж на бумажной, а то и на матерчатой кальке помещался на стекло и накладывался синькой. Сверху расстилалась кошма, и всё это накрывалось деревянным щитом. Вся эта громоздкая конструкция выставлялась на свет. Всё это производилось на широком крыльце управления треста. По истечению некоторого времени светочувствительную бумагу нужно было быстро вынуть, занести в помещение и опустить в ванну с водой, где происходило проявление синьки. Синька потом вывешивалась на просушку, обрезалась и свертывалась в форматку. Весь этот процесс занимал немало времени, поэтому большую часть дня я проводил за этим немудреным занятием, а чертить и копировать мне приходилось совсем мало. Но, всё- таки – спасибо Борису Венчковскому – я чертежную науку освоил быстро. Через три месяца стал получать уже 31 рубль, а ещё через три месяца уже в качестве чертёжника был переведен на достройку Ильинской новой сортировки, с окладом 42 рубля в месяц. Где и проработал ровно год, до отъезда в город Камышлов на призыв».
Продолжение следует
Источник