Январский хронограф: как Горький у Шаляпина «литературным негром» трудился
Москвичи всегда стремились к свету, причем во всех смыслах этого слова. По части расходов на освещение, просвещение и высокую культуру власти Белокаменной, как правило, не скупились. Старались не отставать в плане культурного развития и другие российские города.
Фонари Первопрестольной
295 лет назад, 5 января 1731 года (н. ст.), в Первопрестольной зажглись первые уличные фонари.
Произошло это после издания императрицей Анной Иоанновной соответствующего указа. Появившиеся на центральных улицах масляные фонари светили, прямо скажем, тускловато. Стоявшие в двадцати метрах друг от друга источники света озаряли местность, примерно как восковые свечи. Первые уличные осветительные приборы, установленные на полосатых, бело-серых столбах, прозвали конопляными — из-за самого дешевого, производившегося из конопли масла.Изначально Белокаменную освещали по особым случаям. Первый такой был описан еще в начале XVII века. Тогда в Москве встречали датского принца, жениха царевны Ксении Годуновой, в связи с чем отец невесты повелел зажечь огромные, расставленные на кремлевских башнях плошки с маслом. Счастливому браку это не помогло — иноземный гость умер незадолго до свадьбы, а Ксения Борисовна впоследствии так и не вышла замуж.
Иногда праздничную иллюминацию устраивали посредством шкаликов — разноцветных, наполненных маслом стаканчиков. Их расставляли на деревянных каркасах, коими предварительно опоясывали здания. Фитили шкаликов соединяли пороховыми нитями и поджигали. Один из самых известных примеров использования такого освещения — коронация Александра II, когда на Сухаревской башне поместили 27 000 стеклянных «светлячков».
В XVIII веке масляные фонари зажигали 18 раз в месяц, поскольку в светлые лунные ночи, дополнительное освещение, по мнению властей города, не требовалось вовсе. Некоторые «столбы» стояли подолгу без пользы: фонарщики частенько воровали масло и употребляли его в пищу. Впоследствии в горючее стали добавлять скипидар. Собирались было перейти на спирт, но от эксперимента быстро отказались, зато с тех пор бытует выражение «офонарел» — то есть принял на грудь содержимое осветительного прибора.
Фото: Сергей Ведяшкин/АГН «Москва»
В 1812 году фонари — как и все прочее в городе — сгорели. Освещение восстанавливали долго и мучительно. До середины века его почти не было. О московской кромешной тьме Пушкин язвительно писал: «Когда Потемкина в потемках / Я на Пречистенке найду, / То пусть с Булгариным в потомках / Меня поставят наряду». Речь шла о писателе, которого Александр Сергеевич, мягко говоря, недолюбливал.
Более или менее сносно стали освещать Москву спустя почти четверть века после смерти великого поэта. В 1863 году в городе зажегся первый керосиновый фонарь. Сила света у него была восемь-девять свечей, в то время как у масляного «собрата» — одна, в лучшем случае — две.
На смену керосиновому пришел газовый, а первый электрический появился в 1880-м, получив название «русский свет». Так его именовали не только в Москве, но и по всему зарубежью. Горел он благодаря свече Яблочкова — изобретению уроженца Саратовской губернии. При всей своей инновационности и яркости (от 70 до 1500 свечей) эта «свечка» пожирала столько энергии, что до поры до времени уличное электрическое освещение было признаком роскоши.
Более или менее сносно стали освещать Москву спустя почти четверть века после смерти великого поэта. В 1863 году в городе зажегся первый керосиновый фонарь. Сила света у него была восемь-девять свечей, в то время как у масляного «собрата» — одна, в лучшем случае — две.
На смену керосиновому пришел газовый, а первый электрический появился в 1880-м, получив название «русский свет». Так его именовали не только в Москве, но и по всему зарубежью. Горел он благодаря свече Яблочкова — изобретению уроженца Саратовской губернии. При всей своей инновационности и яркости (от 70 до 1500 свечей) эта «свечка» пожирала столько энергии, что до поры до времени уличное электрическое освещение было признаком роскоши.
Свеча Яблочкова
В начале ХХ века свечи Яблочкова стали вытесняться лампами накаливания, запатентованными другим русским ученым — Александром Лодыгиным. Впервые москвичи увидели их на коронации Александра III в 1883 году. На Колокольне Ивана Великого зажглись три тысячи лампочек. Ток в ту пору вырабатывали расположенные на другом берегу реки динамо-машины. Провода были проложены по дну.
Александр Лодыгин
Первая электростанция — «Георгиевская» — заработала в 1888-м (теперь в этом здании находится Новый Манеж). Большой мощностью она не отличалась — вырабатываемой за сутки энергии сегодня хватило бы только на то, чтобы чайник вскипятить. Станцию закрыли после того, как в 1897-м появилась ее «сестра» на Раушской набережной — ГЭС-1.
Электростанция «Георгиевская»
Тем не менее до революции Москва освещалась в основном газом. В 1932-м последний газовый фонарь был заменен электрическим. В 1941-м в столице СССР ввели централизованную (первую в мире!) систему управления освещением. Главный пульт (ныне его можно видеть в музее «Огни Москвы») подавал сигнал в районные, после чего и зажигались светильники, а прежде фонарщики ходили от столба к столбу и включали рубильники собственноручно.
Через пару месяцев после введения в строй системы она — в условиях военного времени — послужила основой для управления светомаскировкой города. С конца 1941-го и в 1942-м фонари не горели вообще, а зажглись повсеместно 30 апреля 1945-го. Самуил Маршак откликнулся на это радостное событие стихами «Да будет свет».
Его, света, становилось в Москве после войны все больше, а поворотным в истории освещения стал 1975-й, когда начали устанавливать фонари с натриевыми лампами. Последние работают в городе и поныне, причем так, что наша столица считается одним из самых освещенных мегаполисов мира.
Через пару месяцев после введения в строй системы она — в условиях военного времени — послужила основой для управления светомаскировкой города. С конца 1941-го и в 1942-м фонари не горели вообще, а зажглись повсеместно 30 апреля 1945-го. Самуил Маршак откликнулся на это радостное событие стихами «Да будет свет».
Его, света, становилось в Москве после войны все больше, а поворотным в истории освещения стал 1975-й, когда начали устанавливать фонари с натриевыми лампами. Последние работают в городе и поныне, причем так, что наша столица считается одним из самых освещенных мегаполисов мира.
Фото: Кирилл Зыков/АГН «Москва»
Перед Большим был Петровский
245 лет назад, 10 января 1781 года, в Москве открылся уже забытый Петровский театр, который считается «предтечей» всемирно известного Большого.
У Петровского, разумеется, тоже имелся в Белокаменной предшественник. Еще в 1750-е в Университете появилась труппа из студентов, носившая гордое имя «Вольный русский театр». Руководил им драматург, поэт, видный масон Михаил Херасков. С тех пор менялись названия, руководители и антрепренеры, распадался и возрождался в новых условиях и зданиях театральный коллектив...
Петровский получил свое название благодаря улице, на которую выходил фасад роскошного дома, построенного завзятым театралом, губернским прокурором князем Петром Урусовым. Вскоре театр натурально погорел, и ввергнутый в убытки вельможа передал дело английскому антрепренеру Майклу (Михаилу Егоровичу) Меддоксу. Тот приехал в Россию как механик, фокусник, эквилибрист, однако не на шутку увлекся драматическим искусством. Вложив личные средства, британец построил новое, похожее на крепость здание. Тут играли как вольные, так и крепостные актеры.
Петровский театр — с партером, тремя ярусами лож и галереей — вмещал порядка 1000 зрителей, являясь по тем временам одним из самых больших в мире. Аристократы заблаговременно обзаводились годовыми абонементами в ложи. Билеты на оставшиеся места продавали купцам, мещанам, студентам и прочим охотникам до такого рода зрелищ.
По злому року театральный дом в 1805-м снова сгорел. Но уже в следующем году указом императора Александра I в Москве была образована Дирекция Императорских театров, таким образом артисты бывшего Петровского стали, по сути, госслужащими с приличным жалованьем. В следующие восемнадцать лет они играли спектакли то в Доме Пашкова на Моховой, то у Апраксина на Знаменке, то в театральном здании у Арбатских ворот. Вторжение войск Наполеона прервало московскую театральную жизнь, труппа разбежалась (спустя два года была кое-как собрана). В 1824 году на месте сгоревшего построили новое здание по проекту Осипа Бове. Театр, который весь мир знает как Большой, был открыт в январе 1825-го.
В 1853 году очередной пожар уничтожил костюмы, декорации, музыкальные инструменты и архив труппы. На конкурсе проектов по восстановлению здания пострадавшего храма искусства победил зодчий Альберт Кавос. Очередное открытие вновь восстановленного Большого состоялось в 1856-м.
Дебют Федора Ивановича и мемуары от Алексея Максимовича
135 лет назад, 11 января 1891 года, в Уфе, в опере Станислава Монюшко «Галька» Федор Шаляпин дебютировал как профессиональный певец, исполнив партию Стольника..
Фото: РИА/Новости
В то время его и Алексея Пешкова, будущего писателя с мировым именем Максима Горького, уже связывало трехлетнее знакомство. Журналисты очень любят анекдот о том, как судьба впервые столкнула двух гениев лбами: в 1888-м они одновременно поступали в хор Серебрякова в Казани, но вместо получившего от ворот поворот 15-летнего Федора туда приняли 20-летнего Алексея, и якобы впоследствии артист едва ли не проклинал за собственную неудачу «долговязого парня с чудовищным окающим говором». В какой мере этот рассказ соответствует истине? Примерно наполовину. Во всяком случае правда в нем то, что юного Шаляпина действительно «забраковали» — из-за ломки голоса, а Пешков в упомянутой труппе пел — плохо и совсем недолго.
Фото: РИА/ Новости
В дальнейшем их пути часто пересекались, и меж ними возникла крепкая дружба, которую они пронесли через много лет — практически до того момента, когда за рубежом увидела свет автобиографическая книга Федора Ивановича «Маска и душа». «Буревестника революции» в ней покоробило буквально все — в первую очередь потому, что над ранними шаляпинскими мемуарами «Страницы из моей жизни» вдохновенно трудился в качестве литературного негра сам Горький. Вот что в тех воспоминаниях повествуется от первого лица об уфимском дебюте великого исполнителя:
«Мне уже минуло 17 лет. В Панаевском саду играла оперетка. Я, конечно, каждый вечер торчал там. И вот однажды какой-то хорист сказал мне: «Семенов-Самарский собирает хор для Уфы — просись!» Я знал Семенова-Самарского как артиста и почти обожал его. Это был интересный мужчина с черными нафабренными усами. Они у него точно из чугуна были отлиты. Ходил он в цилиндре, с тросточкой, в цветных перчатках. У него были эдакие «роковые» глаза и манеры заядлого барина. На сцене он держался, как рыба в воде, и чрезвычайно выразительно пел баритоном. Барыни таяли пред ним, яко воск пред лицом огня.
Набравшись храбрости, я подошел к нему в саду, снял картуз. «Что Вам? Ага! Придите ко мне в гостиницу, завтра»... Я застал Семенова в халате. Лицо его было осыпано пудрой. Он напоминал мельника, который, кончив работу, отдыхает, но еще не успел умыться. За столом против него сидел молодой человек, видимо кавказец. Семенов-Самарский ласково спросил меня: «Что же вы знаете?»
Меня не удивило, что он обращается со мной на вы, — такой барин иначе не мог бы, — но вопрос его испугал меня: я ничего не знал. Решился соврать:
— Знаю «Травиату», «Кармен».
— Но у меня оперетка. «Корневильские колокола».
Я перечислил все оперетки, названия которых вспомнились мне, но это не произвело впечатления.
— Сколько вам лет?
— Девятнадцать, — бесстыдно сочинил я.
— А какой голос?
— Первый бас.
Его ласковый тон, ободряя меня, придавал мне храбрости. Наконец он сказал:
— Знаете, я не могу платить вам жалованье, которое получают хористы с репертуаром...
— Видите ли, — сказал я, — мне нужно столько, чтоб как-нибудь прожить, не очень голодая. Если я сумею прожить в Уфе на десять рублей, то дайте десять.
Кавказский человек захохотал и сказал Семенову-Самарскому:
— Да ты дай ему двадцать рублей! Что такое?
— Подписывайтесь, — предложил антрепренер, протягивая мне бумагу. И рукою, «трепетавшей от счастья», я подписал мой первый театральный контракт.
— Через два дня, — сказал Семенов-Самарский, — я выдам вам билет до Уфы и аванс.
Аванс? Я не знал, что это такое, но мне очень понравилось это слово. Я почувствовал за ним что-то хорошее».
Фото вверху: АГН «Москва»