Заводной мандарин: узники китайских лагерей рассказывают про будущее

В сентябре 2017 года лингвист Евгений Бунин вернулся из внутреннего Китая домой, в Синьцзян, чтобы продолжить работу над книгой по уйгурскому языку.

 

Кашгар, уйгурские кварталы, сентябрь 2007 года. Мир, которого больше нет.

 

Первое, что он увидел, — как много закрытых лавок и магазинов, везде пустые пятна. Оставшихся обязали запереть двери и поставить железные решетки: сначала звонишь, потом проходишь. Улицы патрулируют полицейские фургоны с сиренами, везде колючая проволока — на школах, детских садах, больницах, заправках. Город перегорожен, каждые триста метров блок-пост — бетонная будка, проволока, куча полиции, военных и везде длиннющие очереди из уйгуров. У них проверяют все: удостоверения, сумки, телефоны. Чтобы просто зайти на рынок, надо пройти металлодетектор и два чекпойнта. 

— Китайцы и иностранцы спокойно шли без проверки, это выглядело дико, — говорит Бунин. У уйгуров и казахов конфисковали паспорта, людей заставили вернуться по месту прописки. Многим запретили покидать свои районы. 

— Люди стали исчезать, куда — никто не знает. Может, его просто отправили в родную деревню, а может, в концлагерь. Идя по городу, я то и дело видел закрытую знакомую лавку. Когда я спрашивал, куда исчез человек, соседи или боялись, не отвечали ничего, или говорили просто «йок» (нету). «Этот человек йок, ты понимаешь, что я имею в виду? » — сказал мне один приятель про другого, — «У него теперь другой дом». 

Иногда говорили: «Он поехал учиться» — это стало устойчивым эвфемизмом. Повар в одном кафе сказал Жене, что в деревнях Южного Синьцзяна почти никого не осталось: «адем йок».

Алма-Ата прикольный город, советская архитектура периода брутализма-модернизма. Находится в ущелье между гор, можешь подняться — там водопады и горные ущелья. А спускаешься вниз, сто километров —пустыня, барханы. Из всей Центральной Азии — самый европейский, основной язык русский, без акцента. Люди — средний класс, при этом очень открытые, отзывчивые. Я сломал клипсу от микрофона, нашел в ЦУМе, карточки у них не работают. Нашел у себя в кармане пятьсот тэнге. Стоит пара казахов, парень с девушкой: да вот, возмите еще триста тенге. Cумма небольшая, но все равно. 

Мы сразу едем в офис «Атажюрта», организации, которая помогает беженцам из Синьцзяна. Думали, что мы только познакомимся с Серикжаном Билашем и поедем в гостиницу отдохнуть от перелета, но оказывается, нас ждут. Две комнаты битком забиты людьми. На стенах — сотни фотографий их родственников, пропавших в лагерях. Все приехали специально, многие из сел и других городов, чтобы дать нам интервью. Полсотни людей. Я чувствую, что нас взяли в заложники и не отпустят, пока мы со всеми не поговорим. 

Мы говорим, и говорим, и говорим — до глубокой ночи. Мы давно уже перестали что-то понимать, надеемся только на камеры, просто записываем имена, поддакиваем и киваем головами. Лица слились в серую массу. Всё, что они рассказывают, совершенно не клеится с их внешностью. Большинство — такие крестьяне-крестьяне, в политике безопасные и бесполезные. Последние, кого придет в голову репрессировать. Но мы раз за разом слышим какую-то неправдоподобную, леденящую дичь:

 

 

— Сразу посадили в подвал. Там маленькая камера поделена на восемь клеток. В клетке — маленькая табуретка, над головой- фонарь. Сидишь, раз в день вызывают на допрос. Я там так восемь дней сидел.

— Меня приковали к столу в неудобной позе и допрашивали два дня. В какой-то момент я все-таки отключился и заснул. Просыпаюсь от азана (мусульманский призыв на молитву) — полицейские влючили на телефоне. Я вздрогнул — они смеются. «Мусульманин...» — и отправили меня в лагерь как ваххабита. 

— Каждую ночь я слышал, как кто-то в камере плачет.

— Если кто по привычке скажет «Салам алейкум!» или «Альхамдулиллях!» («Слава Богу!»), его наказывают — бьют электрошокерами, заковывают, лишают еды на сутки и т. д.

— После трех месяцев я не выдержал и с разбегу ударился головой о стену, я хотел себя убить. Я потерял сознание. Когда очнулся, мне сказали: «Сделаешь это еще раз — будешь сидеть семь лет».

 

 

"Атажюрт" возник еще до репрессий. Они призвали казахов переезжать в Казахстан, помогали им покупать землю в Казахстане. Успели вытащить шестьдесят семей до того, как граница закрылась. Хотя это не какая-то серьезная правозащитная организация с сотрудниками, а скорее волонтерская группа. Но они очень много сделали, смогли собрать людей, представить западным журналистам. 

 

Видно, что все тут завязано на Серикжана Билаша, их харизматичного лидера, он прикольный, энергичный, с утра до ночи и ночью с кем-то встречается. Он собирал большие деньги, тысячи долларов, перераспределял среди беженцев - кому-то на лекарства, кому-то на еду, кому-то за квартиру платить. Сейчас этот поток остановился - казахские бизнесмены боятся жертвовать. 
Его жена, молодая девушка, местная, в обтягивающих джинсах и в хиджабе. Мы все две недели общаемся с ней по-английски, пока она не понимает, что я русский.

 

- Ваш родной русский? Ой, и мой тоже. 

 

Сам Серикжан не мусульманин, не делает намаз. Говорит: "Не надо писать, что мы мусульмане, мы обычные люди. Нас прессуют за то, что мы казахи." 

Тюрем и лагерей в Синьцяне сотни, в каждом - какая-то своя специфика. Где-то провинившихся на сутки заковывали в "тигриный стул", где-то сажали в клетку, где можно только сидеть, где-то приковывали к полу в неудобной позе, где-то топили в ванне с водой, где-то привязывали к стене за руки так, что стоять приходилось только на носках или совсем подвешивали на дыбе - бесчисленное множество вариантов. Но все-таки это система, построенная по общему плану. Большинство людей в лагерях - крестьяне, которые виноваты в том, что не знают китайского. Они на общем режиме. Вторая группа - подозрительные, те, у кого в телефоне не было приложения, кто вышел без разрешения из своего квартала и т.д. У них режим средней строгости. Третья группа, на самом строгом режиме - верующие, они осуждены на длинные сроки 10-15, до 30 лет. Имамам достается больше всех, им дают самые большие сроки.

 

 

- Мы выходили по очереди и перед классом и кричали: "Я думал неправильно! Я не понимал опасность религии! Я не понимал, что казахи - отсталый народ! Я не понимал, что Коммунистическая партия освободила нас! Я нарушал китайский закон! Теперь я понимаю! Я благодарен Коммунистической партии!" Потом надо было критиковать друг друга. 

- Я виновата, что не понимала опасность религии! Я виновата, что носила хиджаб! Я виновата, что молилась! Я виновата, что читала Коран! Я виновата, что дала своим детям мусульманские имена! Я благодарна Коммунистической партии, что она меня учит!

- Перед едой мы кричали: "Спасибо партии! Спасибо Родине! Спасибо Си Цзиньпину!"

- Мы должны кричать: "Мы в неоплатном долгу перед государством и партией!" 

- По тысяче раз кричали: "Мы против экстремизма! Мы против сепаратизма! Мы против терроризма!"

- Ты соблюдаешь китайский закон или шариат?

 

- Китайский закон!

 

- Ты понимаешь, что религия опасна?

 

- Я понимаю, что религия опасна!

Ыргады, маленький мужчина лет пятидесяти из Талдыкургана, очевидно, надел на интервью свой лучший костюм. Нелепый праздничный пиджак с каким-то подвесочками, как на свадьбу, разноцветная рубашка с длинным воротом, туфли с носами. Я делаю его портрет и понимаю, что вообще не могу его использовать. Он выглядит, как драг-диллер или сутенер из мексиканского сериала. Ыргады оказывается единственным среди моих собеседников верующим мусульманином - молится по часам, ходит по пятницам в мечеть. Большинство из пришедших вовсе и не религиозны, и Серикжан Билаш справедливо возмущается: “зачем вы пишите "мусульмане", мы обычные современные люди, нас преследуют за национальность”. 

- Я работал челноком - покупал в Китае вещи и перепродавал их у нас на рынке. В ноябре 2017-го я отправился в Хоргос, как обычно, - и сразу же на границе был арестован. За посещение Казахстана - он в списке стран, запрещенных для посещения жителями Синьцзяня. Хотя я давно уже жил в Казахстане. Меня допрашивали всю ночь, били железной палкой. В моем телефоне они кучу всего запрещенного нашли - и WhatsApp, и фотку жены в хиджабе, и заход на сайт "Радио Азатлык" (казахская служба Радио Свобода). Оказалось, за любую из этих вещей в Китае сажают. 

Две недели меня держали в кандалах. Не важно, что делали - спали, шли куда-то, сидели - мы всегда были в кандалах, всю неделю. Но мне-то повезло, а там был человек, который уже год в кандалах сидел. Два раза в сутки мне надевали на голову черный мешок и вели на допрос: чем занимаешься? зачем приехал? Кормили нас раз в день - одно маньтоу (кусок рисового теста на пару, что-то вроде манта без мяса) и бутылка воды. Все, о чем я мечтал, - это еще одно маньтоу. Они морили нас голодом, чтобы мы в чем-нибудь сознались. Через две недели нас отправили в лагерь. Перед лагерем они сделали мне инъекцию в правое плечо, якобы прививку, она до сих пор болит. 

 

 

В нашем лагере было десять тысяч человек. Только районе Хоргаза три таких лагеря. Лагерь разделен на четыре зоны, я был в самой строгой - она была для верующих, там сидели "религиозные экстремисты". У многих срок был десять лет, а у кого-то даже и тридцать. Они не знали, что раньше я был имамом, если бы знали, никогда бы не выпустили, там бы сгноили в тюрьме. 
Камеры метров по десять, очень узкие. В каждой - 18 человек, на одну койку приходится два человека. Спишь два часа, потом два часа "дежурство", сидишь на стуле, потом снова можно лечь. Днем мы сидели на пластмассовых стульях по 12-14 часов. Шевелиться можно только с разрешения надзирателя. Везде камеры. В туалет нас водили вместе, помочиться - две минуты, по большому - три минуты. Если не успевал - поливали холодной водой или били шокерами. От побоев и пыток там много людей умирало. Китайцы их сразу хоронили и писали в документах, что человек умер от какой-то болезни.

- А вы там молились? - спрашиваю я бывшего муллу.

 

- Это было невозможно совершенно, в каждом углу по камере. В лагере были мусульмане, пытавшиеся тайно молиться пять раз в день. Но их ловили, били и судили. Каждую пятницу нас строили во дворе и показывали нам этих заключенных: "Кто будет молиться - десять лет!"

В сердце я, конечно, молился и плакал. Я никогда не верил, что Аллах оставил меня. Каждый вечер перед сном повторял: "Господи, пожалуйста, помоги мне выжить здесь. Пожалуйста, спаси казахов от Китая."

 

 

Когда меня отправили в лагерь, мой отец в Китае стал ходить по инстанциям, пытаясь мне помочь. За это его самого арестовали, он полгода просидел в тюрьме. Я мечтал хоть как-то связаться с родными в Казахстане. Чтобы они узнали, где я, и попытались что-то сделать. Я долго ничего не мог придумать, я был очень запуган. Но через полтора года мне это удалось: я оторвал от робы кусочек подкладки, написал на нем записку, свернул трубочкой. Один парень, который должен был выйти на волю, вшил ее к себе в одежду. Потом он сфотографировал эту записку на телефон и переслал моей жене.

В декабре 2018 в лагере приехало какое-то начальство. Меня вызвали и сказали, что меня освободят, так как в Казахстане осталась моя семья. Предупредили, чтобы я никому ничего не рассказывал. Потом я узнал, что моя жена за меня много шумела. Но, когда я приехал в Хоргос, перешел границу, то я вдруг понял, что забыл родной язык. Не мог вспомнить, как говорить по-казахски. Я вообще почти ничего не помнил - вот всего этого, что вам сейчас рассказываю. Сейчас память стала возвращаться, но до сих пор мало помню. 

Я уточняю его имя, место жительства и возраст.

 

- Тридцать пять лет...

 

- Бек, спроси еще раз.

 

- Тридцать пять, - повторяет переводчик, изумленный не меньше моего.

 

Женя Бунин - 33-х летний двухметровый блондин с удивленным лицом. Я сам длинный, а он еще выше меня, и на две головы выше всех остальных. Наконец-то удобно снимать, не надо на полусогнутых ногах ходить. У него прекрасный английский и вообще хорошо объясняет, очень четко говорит, ничего лишнего. Он лингвист, свободно говорит по-китайски и по-уйгурски. Мы встречаемся в офисе Атажюрта. 

- Моего самого старого друга арестовали сразу, в начале 2017, за того, что он когда-то жил в Дубае, занимался там бизнесом. Где тюрьмы и лагеря, никто не знает. Хотя в Кашгаре был один прямо в городе. Раньше там был какой-то институт - прозрачный заборчик, за ним главное здание и кампус. Но приехав, я увидел, что вокруг теперь огромный бетонный забор, большие железные ворота. И все понимали, что теперь там лагерь.

Бунин рассказывает, что все живут в ожидании ареста. Полиция может придти домой среди ночи, проверить телефон, компьютер, книги. Если найдут Коран или цитату из него, или молитвенный коврик, или исламскую одежду - арестуют. Люди перестали разговаривать, не знаешь, кто может на тебя донести. Родители боятся своих детей. Дети ходят в школу, учителя спрашивают: "Твои родители молятся?" Если скажут да - они могут исчезнуть.

 

 

Детей арестованных отдавать родственникам запрещено, их забирают в детдома. По всему региону спешно строятся гигантских размеров интернаты, больше напоминающие заводы, - но мест там отчаянно не хватает. 

15 ноября, около полуночи раздается звонок - звонит правозащитник Серикжан Билаш: "Срочно езжайте в аэропорт, Жаркинбека отпустили! Он прилетает из Урумчи, мы уже ресторан сняли, Шынар едет его встречать, поедем пировать!" Мы собираем технику, вызываем такси, гоним. Приезжаем в аэропорт первыми, бежим к табло - самолет в воздухе. Появляются счастливые Шынар с Акжолом и активисты - и тут же снова звонит Беляш: "Его не выпустили на границе..." Шынар рыдает, ее увозят домой.

Через два месяца Жаркинбека все-таки выпустили - по-тихому, на автобусе через Хоргос. Мы встречаемся с ним вскоре после освобождения. Перед домом стоят огромные качели, поставили на Навруз, во дворе носится толпа детей, вообще, кажется, жизнь тут довольно общинная. К нам сразу подбегает Акжол и кричит: "Мы с папой! Победили китайцев!" 

Шынар и Жаркинбек - этнические казахи, но он родился в Китае, а она тут, в Казахстане. Большой двухэтажный дом на окраине Алма-Аты, разделенный на десяток квартирок. Шынар - бойкая, эмоциональная женщина лет тридцати, снимает одну из комнаток. Ее муж - оралман (казах из Китая). Шынар показывает нам фотки Жаркинбека в молодости. Видно, что он писаный красавец, каза