«Будем вновь жить мирно». Ветеран ВОВ Иван Лыткин — о своей судьбе
Иван Петрович Лыткин отправился на фронт в семнадцатилетнем возрасте. Он успел стал артиллеристом-наводчиком, разведчиком, снайпером, дослужился до полковника, дважды награжден орденом Красной Звезды.
«С ранних пор знали, что такое работа»
Глеб Бугров, aif.ru: Иван Петрович, скажите, когда вас застало известие о начале войны?
Иван Лыткин: Я только закончил 7 классов — в моей родной деревне, Шапше, только средняя школа была — и поехал в Тобольск, в Рыбтехникум. Хотел стать капитаном-судоводителя. Тогда по Иртышу ходили пароходы: вся деревня бежала на берег их встречать. На мостик выходил капитан в белой форме, в рубашке, отдавал честь и приветствовал всех. Я подал документы, выхожу на улицу, а там бегут люди и кричат: «Война! Война! Война началась!».
Помню, как женщины прижимались друг к другу, плакали, мужчины молча все стояли. Уже не до учебы было. Я вернулся в свою деревеньку, а там на телегах сидели уже мои селяне. Около них жены, матери, дети... Расставались друг с другом. Отцы, уходя, гладили детей по головам, говорили: «Не плачьте, разобьем, придем, будем вновь жить мирно».
Все работы, которые проводили в колхозе перешли на женщин и на нас, ребят. Мы не готовились к войне, но к нелегкой жизни были готовы: у меня было четыре нагрудных знака: «Ворошиловский стрелок», «Готов к труду и обороне», «Готов к противовоздушной обороне», «Готов к санитарной обороне». Так что я прошел эту тяжелую, взрослую работу, еще будучи подростком. Полол хлеб, боронил, пахал, сеял, убирал урожай.
— Как дети и женщины справлялись с работой, которая раньше лежала на мужских плечах?
— Очень хорошо помню, как накануне Международного женского дня, 8 марта, наши матери и бабушки убирали первый военный урожай. Забота о детях и стариках, тревога за ушедших на фронт мужьях не сломила моральную и физическую стойкость наших женщин. Они верили в победу, и все делали для ее продвижения. Я благодарю их за эту веру, она приближала Победу так же, как и бойцы на фронте.
— Вы, как и многие юноши, хотели пойти добровольцем на фронт, но ваших товарищей забрали раньше, чем вас, верно?
— Да, именно так. Ребята, с которыми я дружил в школе, закончили ее раньше меня. Их начали призывать в феврале, и я поехал с ними, хоть мать и протестовала. У нас, колхозников, тогда даже не было паспортов, только колхозная книжка с трудовыми днями. Так что в военкомате, когда меня не нашли в списках, мой товарищ просто подтвердил, что я учился вместе с ними. И нас забрали. Повезли нас из Тобольска в Тюмень на лошадях. Оттуда в Омск. Готовили нас в запасный полк, сказали, что перед отправкой на фронт мы обязаны пройти курс молодого бойца и получить военное образование. И тут ко мне подходит наш командир, капитан, и спрашивает: «Лыткин, а вам сколько лет? Я отвечаю, мол, как и всем. Он мне и задает вопрос: «Вы почему врете командиру Красной армии? За это вас могут отправить под трибунал». Вы знаете, я испугался и все ему рассказал. А он фронтовик был, вернулся с ранением. Сказал мне, чтобы я ехал домой, войны на меня еще хватит.
200 км домой
— И как же вы добрались до дома?
— От Омска до Тюмени я доехал поездом. А дальше нужно было преодолеть 200 километров до Тобольска. Это сейчас там все есть — автомобильная и железная дорога, самолеты летают, а раньше ничего не было. Только лишь грузовой транспорт. А кто меня повезет? Если бы я был в военной форме, помогли бы. Но я крестьянский сын, в чем пришел, в том и возвращался домой. Так что 200 километров шел около недели пешком. Метель, мороз... А после этого еще около 50 километров до деревни. Пришел засветло. Думаю, как я пойду? Люди знают, что я ушел в армию, а тут возвращаюсь. Сел под кедром и ждал, когда стемнеет, а там через огороды прошел и пришел к матери. Она обрадовалась, расплакалась, а потом спросила: «Сынок, а ты не убежал из армии?» Объяснил, что еще молодой, велели вернуться. Она мне и ответила: «А я тебе говорила, я ж тебе говорила, а тебе хоть кол на голове теши, что задумал, то и сделаешь!» Снова пахал, сеял, убирал урожай. Работы не боялся. Меня всегда хвалили старики: «вот, ему что ни поручи, он все сделает».
Из артиллерии в разведку
— Но уже в ноябре 1943 года вас призвали на службу?
— Всего четыре человека тогда из деревни уехало, включая меня. На этот раз доехал до Куйбышева, современной Самары. Четыре месяца обучения, и уже в апреле 1944 года нас отправили на фронт. Готовили нас в расчеты сорокопяток наводчиками, это 45-миллиметровое орудие, самая малая пушка по калибру, она шла вместе с наступающей частью в атаку. И, должен вам сказать, что это было самое уязвимое орудие в годы войны
Мы ведь стреляли и по танкам бронебойными снарядами, и осколочными по пехоте, так что были мишенью для немецких солдат. Наше орудие ведь не случайно солдаты прозвали «Прощай, Родина». Как в атаку шли, так в лучшем случае оставались ранеными, но бывало и так, что расчет погибал. Я все это дело испытал: нас привезли под Псков, в Ленинградскую область. Там, в ходе оборонительных боев, к я получил первое ранение. Ожог лица, рук... Меня отправили в госпиталь. Я два месяца не видел ничего. Боялся, что ослеп, всего-то семнадцать тогда было. Думал, как же я приеду к матери, у нее и так трое детей. Чем я могу ей помочь? Врачи говорили: «Успокойся, будешь еще видеть». Помню, в один день у меня зачесался глаз, и я перевязанной рукой, пока чесал, сорвал корочку с века. Кровь пошла, а я свет наконец-то увидел! На всю палату кричал: «Я вижу!» После этого уже был спокоен.
— Куда вас определили после госпиталя? Вернулись к сослуживцам, с которыми начали фронтовой путь?
— Нет, нас доставили уже на Третий Прибалтийский фронт. Командиры отделений начали отбирать себе людей, и мне сказали, что раз у меня есть боевой опыт, то я буду командиром 45-миллиметровой пушки. По пути к моему первому сражению в качестве командира случилась такая история: танкист настолько близко ехал от моей пушки, что гусеницами раздавил мне колесо. Взяли жердь, подставили вместо колеса, запрягли в орудие лошадей, вроде едем. Командир сказал, что это не дело, и отправил в мастерскую. Пока добрался, пока колесо нашли к пушке, пока вернулся, уже шел бой. Когда уже подъехал, увидел, как два танка, наш и немецкий, друг на друга в лобовую шли. Выстрелили — и так они и встали, оба были повреждены. Поставили мне и моему расчету задачу: подъехать к церкви на поле боя и прямой наводкой разбить немцев. Добрались, взяли снаряды, развернули пушку в боевую готовность — я только успел посмотреть с крыльца этой церкви, как и увидел немецкую пушку. Тут же выстрел по нам. Опять ничего не видел: кровь залила мне глаза. Вот таким образом я получил второе ранение. Уже в госпитале, врачи посмотрели и сказали, что мне повезло, ранения не сквозные. Я, наверное, недели две перетаскивал раненых, помогал врачам, хоронил умерших.
— Как же вы попали в разведку?
— Вот после этого ранения меня отправили в Латвию, на Второй Прибалтийский фронт, командиры снова отбирали себе бойцов. Первым дали право набрать состав начальнику разведки дивизии. Полковник вышел к нам, приказал тем, кто служил в разведке, выйти из строя. Никто не выходит. Говорит: «Кто хочет быть разведчиком, выйти из строя!». И опять никого. Я у соседа, по виду «старичка», который побольше моего прошел, спрашиваю, чего же это все стоят? Он мне тогда сказал, что разведка не каждому по зубам, вот никто и не выходит. Вот в этот момент я и шагнул из строя, да со мной еще два человека. Начали нас проверять: рассказывали, что мы пойдем в разведку, попадем в плен, нам будут ломать пальцы рук, ног, но мы не имеете права ничего говорить о своей части и о себе. Спрашивали: «Вас зароют, и никто не будет знать, где вы погибли — вы выдержите?». И вот один из нас послушал это, встал и ушел. А я и мой будущий боевой товарищ, Николай Козловский, остались.
Начали ходить за «языками». Сначала в группе прикрытия — встречали других разведчиков, которые возвращались с пленными, чтобы помочь им отбиться от немцев в случае преследования. А потом меня уже назначили старшим группы захвата — теперь уже я проникал на территорию врага и брал пленных. Когда уже набрался опыта, командиры, видать, заметили, что из меня получился хороший разведчик, и назначили старшим группы разведки. Ходил уже командиром.
За это время притащил 15 живых языков, 46 фашистов уничтожил как снайпер. Третье свое ранение я получил примерно в это же время: нужно было пройти к нашей позиции, принести туда патроны через узкоколейную железную дорогу. Взял еще троих разведчиков, все перенесли. А на обратной дороге, как раз пока пересекали железную дорогу, в меня выстрелил снайпер. Попал в голову, чуть выше левого уха. По кости чиркнуло, пуля прошла по касательной, но сознание я потерял. Меня в себя приводят, говорят, кость видно, Ваня. все в крови. Это уже было в конце апреля 1945 года, все уже думали, что война скоро закончится. Так что я отказался ехать в госпиталь.
— Когда вы узнали о том, что война закончилась? Были на вылазке в этот момент?
— Как раз в нее собирались! Вызвали в штаб, сообщили, что командование принимает новый командир полка. Нужно ему самые свежие данные о том, как оборона противника пролегает. Ну, сказал своим, чтобы отдыхали, в ночь будем выходить. Только в землянке расположились, как на улице стрельба, крики. Мы выскочили, подумали уже, что окружили нас. А вокруг все радостные, обнимаются друг с другом — я такого в жизни не видывал, чтобы так люди радовались. Только один боец сидел поодаль, шапка около ног лежит. Я к нему: что же ты, спрашиваю, не слышишь? Домой, закончилась война! А он мне ответил: «Домой? Куда я поеду? Враги сожгли мой дом, убили мою семью, куда я поеду?!». Поэтому, когда у меня спрашивают, что для меня значит День Победы, я сразу вспоминаю этого бойца. Неспроста же это «праздник со слезами на глазах»...
«Я способен продолжать службу»
— Иван Петрович, но ведь на этом ваша военная служба не закончилась. Куда вас определили после Победы?
— Нашу дивизию перевели сначала в Ригу. Я охранял прокуратуру, а когда судили преступников, был даже заседателем в суде, членом судейской комиссии. Положение, конечно, в городе было сложное: мы и в патрули ходили. Помню, увидели на улице повозку, а на ней человек пять в нашей форме. Остановили, спрашиваем, мол, откуда вы? Они начинают отвечать, но мне их слова какими-то странными показались. Потребовал документы, а они вытащили оружие и начали по нам стрелять. Одного из разведчиков убили. Схватили их, доставили в часть. Они сидели там в камере, а бойцы все же знали, кто их товарища убил. Так что, проходя мимо, каждый плевал на пол... Потом перевели нас уже в Куйбышев.
Там моя солдатская служба длилась аж до 1948 года, хоть и должны были отпустить меня раньше из-за того, что у меня было три ранения. Когда мой командир объявил, что меня наконец-то увольняют, я возразил: «Не хочу, я способен продолжать службу». Доложили командиру дивизии, тот дал добро, в итоге в Куйбышеве дослужился до косморга полка.
Уже в 1948 году уехал в Ивановское военно-политическое училище. Окончил, пять лет еще служил в Германии заместителем командира роты, потом уже непосредственно при штабе Московского военного округа, в войсках управления. Военными строителями их еще называли. Руководил политотделом, затем назначение в Главное управление Спецстроя. Перед тем, как покинуть воинскую службу, успел принять участие в разминировании Алжира, в Прибалтике, на Чукотке, в Африке и на Кубе, за что был награжден грамотой «Воину-интернационалисту».
— Как сложилась ваша судьба после отставки?
— Десять лет я проработал секретарем партийной организации крупного военного завода в Москве, и уже тогда начал активно работать с людьми. Хотя, вернее будет сказать «продолжил». Я активно помогал землякам находить родных, пропавших в годы Великой Отечественной, много сделал для мемориальных комплексов. Очень горжусь тем, что я все еще востребован людьми, как в столице, так и на малой родине. В Сибири, кстати, мне установили два памятника: недалеко от Иртыша стоит большое село Лыткино, а в Тобольске, на площади Славы, есть материалы обо мне и моей жизни. Работаю и с молодежью, часто бываю в школах и институтах. Очень горжусь и тем, что есть возможность работать с нашими защитниками Отечества — с самого первого дня начала специальной военной операции я поддерживаю наших бойцов, провожаю их на фронт, встречаюсь с теми, кто возвращается... Хочется пожелать им лишь одного — скорейшего возвращения домой с Победой!