Дорогие мои, хорошие …
Удивительные встречи дарят подчас журналистские командировки. В одной из них нам посчастливилось пообщаться с Василием КАШАЕВЫМ – нашим коллегой, человеком, который по-настоящему посвятил себя изучению родной пителинской земли. Василий Валентинович работает заместителем главного редактора районной газеты «Сельская жизнь», пишет стихи и прозу, руководит литературным клубом при местной библиотеке, занимается краеведением. Он – почетный гражданин Пителинского района, член Союза писателей России. А еще Василий Кашаев – знаток творчества писателя, уроженца пителинской земли Бориса Можаева.
Сегодня мы публикуем очерк Василия Кашаева, где он рассказывает о пителинцах, чьи образы из реальной жизни перекочевали на страницы произведений Бориса Можаева, став прототипами самобытных литературных героев.
Со страниц его знакомые, родные
Сходят, как живые земляки…
Сердце Бориса Андреевича Можаева перестало биться 2 марта 1996 года. Писатель, публицист, сценарист, который в своем творчестве неоднократно обращался к преданиям и историческим событиям родного края, к непростым, а порой и трагичным судьбам односельчан. И не случайно в качестве эпиграфа я выбрал строки пителинского поэта Сергея Гераскина, посвященные памяти Бориса Можаева.
В углу на Мотках
Действительно, трудно перечислить, сколько ярких и самобытных образов своих земляков показал писатель в статьях и документальных очерках, романе «Мужики и бабы» (хронике событий 1929–1930 годов, имевших место на пителинской земле), в повестях и рассказах из книги «Старые истории» (1978 г.).
Истины ради, следует заметить, что не все прототипы остались довольны тем, как вывел их автор. Подоплека такого отношения понятна. Если для миллионной армии читателей огромной страны действующие лица можаевских произведений являются лишь литературными персонажами, то пителинцы легко угадывают в них (несмотря на измененные фамилии) вполне конкретных жителей округи, не делая при этом поправки на художественный вымысел и обобщения.
Книгу «Старые истории» открывает нашумевшая в свое время повесть «Живой» (впервые опубликована под названием «Из жизни Федора Кузькина» в журнале «Новый мир» в июле 1966-го). Она сразу попала под негласный запрет. Юрий Любимов, взявшийся ее инсценировать, смог это сделать только в 1989-м.
Один из снимков, помещенных в посмертное издание писателя «Земля ждет хозяина» (2003), снабжен подписью: «Б. Можаев с земляком (прототип Федора Кузькина – повесть «Живой»)». Имеется в виду бывший начальник Савро-Мамышевской пристани Петр Кузьмич Юняков. Он и послужил прообразом Федора Кузькина – поначалу комичного и незадачливого колхозника, но по мере прочтения текста все более вызывающего уважение своим бескорыстием, бойкостью характера и природной смекалкой.
Впрочем, о повести «Живой» написаны десятки литературоведческих статей. Поэтому перейдем к рассказам книги. Все они в той или иной степени отражают реальное прошлое и географию родного для писателя пителинского края.
Еще с юношеской поры меня привлек занятный сюжет рассказа «Как мы отдыхали» (1969). Автор ясно указывает, где происходит этот отдых: «В углу на Мотках… Возле самой реки. Ну там, где стол выкопан». И в самом деле, на берегу реки Мокша имелся круглый земляной «стол» (за него садились, опуская ноги в открытую кольцевую траншейку). Однажды там – «в углу на Мотках» – вместе с Борисом Можаевым отдыхал и его друг Александр Солженицын.
Главные персонажи рассказа легко расшифровываются. Иван Батурин – это председатель колхоза имени Парижской коммуны, кавалер ордена Ленина Иван Михайлович Шашурин, Владимир Гладких – 2-й секретарь Пителинского райкома КПСС Владимир Васильевич Сизых, Семен Бородин – двоюродный брат писателя Иван Иванович Можаев.
Коренные жители села Пеньки (у автора – Пантюхино) без труда вычислили прототипы и других действующих лиц.
С уже знакомыми Владимиром Гладких и Семеном Бородиным мы встречаемся и в рассказе «Петька барин» (1974). Здесь действие начинается в Тиханове (Пителине), затем переносится на 20 километров в Еремеево – село, расположенное на высоком берегу Петравки. И земляки автора видят по описанию, что речь идет об Ермо-Николаевке и реке Пет.
Широко представлена родня писателя в рассказе «Домой на побывку» (1970): его тетки по отцу, кузены и племянницы, семья Ивана Ивановича Можаева практически в полном составе. Правда, и здесь требуется определенная расшифровка. Рассказ насыщен событиями местной жизни, передает родовые предания, щедро приправлен острым, порой по-деревенски грубоватым юмором.
Не сломленная духом старица
С большим участием и симпатией поведал Борис Андреевич о трудной, полной мытарств и незаслуженных обид судьбе уроженке д. Марьевка Анны Ивановны Прохоровой («Старица Прошкина», 1966). Она рано осиротела, батрачила на барыню. После революции стала активной сторонницей нового строя. Муж – «смирный мужик, но из себя так, лядащий» – бросил ее. Вот как об этом вспоминает героиня рассказа:
«Меня уж тут во всей округе знали… Выбрали в комбед. Днем работаешь – вечером на собрании. А тут еще в ликбез поступила. То учишься, то заседаешь. И стали над моим мужиком насмехаться: «Не баба при тебе, а ты при ней состоишь».
Прохорова пережила семейную трагедию. Вступила в партию, работала в райцентре культорганизатором. После окончания двухгодичной партшколы возглавила в тридцатые колхоз имени Блюхера (д. Кононовка) – прежнего председателя убили кулаки. Позже от их рук погиб и юный помощник Анны Ивановны – секретарь сельсовета и комсорг Филипп Панов.
Грозили смертью и самой председательше, но запугать не смогли. Тогда против деятельного руководителя пошли в ход другие средства. По ложному доносу Прохорова попала под суд, отсидела десять лет в тюрьме. Вернувшись в родные края, обнаружила, что дом ее сожгли и что никто тут ее не ждет.
Волевая женщина не отступила перед обстоятельствами – вырыла землянку, сама и печку сложила, и нехитрую мебель смастерила. Постепенно завела домашнюю птицу, небольшую пасеку. Все лучше, чем в доме инвалидов. «Там от безделья да от тоски помрешь. А тут сама себе хозяйка…», – рассуждает она.
«Окно маленькое, стены холодные, мокрые. Темно, затхло, сыро», – так описывает жилище «старицы» Можаев. И далее читаем:
«Я снял темную от времени и копоти икону: на толстой доске сохранилась по краям кое-где позолота, местами проступали крупные складки темно-синего женского покрывала. Но лика не было. Божья Матерь не вынесла жития старицы Прошкиной».
Тут же писатель вспоминает, как эта «бой-баба», в черном полушубке, лихо заломленной папахе выступала на базарной площади Тиханова (Пителино) на митинге, организованном в связи с убийством Кирова:
«Когда оркестр ударил «Интернационал», и крикнул кто-то сверху «Шапки долой!», первой сорвала свою папаху Прошкина, – прямые, коротко стриженые волосы ее развалились скобкой по вискам, придавая ей вид упрямый и задиристый».
Годы страданий и лишений превратили прежнюю бой-бабу в диковатую отшельницу, но не сломили ее твердый дух, стремление во всяком деле добиваться правды и справедливости.
Вот диалог автора с Прошкиной:
– Как же вы в тюрьму попали? За что?
– За то же самое… Ненавидели меня, что я на чистую воду выводила. Смотрела за всеми и писала куда надо. Говорят, теперь нет врагов народа. А куда ж они подевались? Как они были, так и остались. Каждый жулик – враг народа.
До конца своих дней Анна Ивановна Прохорова придерживалась этой по-большевистски прямолинейной установки, сигнализируя районным и областным властям о замеченных фактах хищения народного имущества, разгильдяйства, халатности. Действовала так, не взирая на оскорбления и угрозы в свой адрес (однажды ее халупу подожгли). Умерла она 1 февраля 1974 года в возрасте 80 лет.
Тихон Колобухин и другие
Таким же правдоискателем, как и старица Прошкина, выведен Можаевым герой рассказа «Тихон Колобухин» (1970). Человек, высоко ценящий благородный крестьянский труд на земле, взялся посадить и вырастить колхозный сад и блестяще справился с этой задачей. Но наступает время, когда он не может больше мириться с тем, как бездумно и самоуправно, во вред общему делу, распоряжается плодами кропотливого труда его бригады колхозное руководство.
Тихон не сдается, не молчит, остро выступает на правлении. Когда же понимает, что его «не услышали», развешивает на видных местах листки «народного контроля». Ставшего неугодным садовода снимают с работы и отправляют на пенсию.
Но и на покое болит у Тихона душа за колхозное «детище». Чуть не каждый день наведывается он в сад, внимательно осматривает, словно пациентов врач, плодовые деревья. Все они выросли у него на глазах, все прошли через его руки…
А вот зарисовка сада возле дома Колобухина: «И каких только чудес нет в этом саду! Тут тебе и малина величиной с кулак, и фрукты-ягоды, похожие сразу и на вишню, и на рябину – и кислят, и сластят, и во рту тают. И груши с яблоками растут на одном дереве. А под окном дальневосточный лимонник переплетается с виноградом «Мадлен-Анжевин».
На вопрос автора: «Откуда у вас такая любовь к садоводству?», Тихон отвечает:
– Не знаю, может, от бедности нашей, а может, оттого, что в окрестных селах сады были, а у нас нет… Заболел я садом….
Прообразом Тихона Колобухина послужил замечательный садовод колхоза имени Парижской коммуны Филипп Сергеевич Катков (1907–1984). Будучи энтузиастом своего дела, он вел активную переписку с Ленинградским инститом растениеводства, главным ботаническим садом Академии наук СССР, садоводами Рязанщины и других регионов. На своем приусадебном участке в открытом грунте выращивал виноград четырех сортов и арбузы. Тогда, в начале 1950-х, это выглядело диковинкой.
Трудно себе представить, но для разбивки колхозного сада на 4-х гектарах использовались в основном не готовые саженцы, а семечки яблок! Сколько же труда и забот потребовалось, чтобы из малых ростков вывести плодоносящие деревья.
И хоть прошло с той поры без малого 70 лет, бывший колхозный сад по-прежнему радует людей своим урожаем.
«Дело не в том, что мне больше всех надо… Надо же подумать – что ты оставишь детям и внукам», – говорит Тихон Колобухин (или его устами сам Филипп Катков).
А героя рассказа «Симпатические письма» (1982) я угадал и по описанию места его проживания и, главное, по внешности:
«Меня встретил возле дома здоровенный мужчина, шириной в два обхвата. Седеющие волосы непробиваемой, как баранья шуба, густоты спадали на лоб по самые брови и придавали его широкому скуластому лицу выражение угрюмой нелюдимости… Руки лежат на коленях, пальцы отдают вороненым блеском и согнуты, как зубья конных граблей. Серая рубаха поверху расстегнута, кажется, что ее и не натянешь на эту каменную бугристую грудь».
Такой портрет Ивана Горбунова. По нему и по удивительно точно переданной писателем интонации речи персонажа тут же вспомнился мне богатырского сложения механик Пителинской ПМК Дмитрий Константинович Грибков, с который довелось когда-то вместе работать. Да, глыба был человек! И характером – основательным и независимым – под стать внешности.
Увы, нет уж никого из того сонма самобытных, сметливых, а в чем-то трогательно наивных земляков-тружеников. Но остаются они еще в памяти людской и в явь живыми предстают в художественных образах на страницах можаевских произведений.
Фото Людмилы Ивановой и из архива Василия Кашаева