«Рисковать мы перестали однозначно»: Юрлова-Перхт — о роли случая в биатлоне, быстрой стрельбе и об идеальном тренере

Риск в биатлоне — это готовность намного быстрее совершать все действия, которые подводят к выстрелу. Такого мнения придерживается чемпионка мира Екатерина Юрлова-Перхт. По её мнению, стреляющий лыжник должен уметь постоянно экспериментировать, не бояться со старта демонстрировать максимум и не сбрасывать скорость перед рубежом. В интервью RT она рассказала, почему приняла предложение Михаила Шашилова о работе в сборной только с третьего раза, вспомнила, как бежала эстафету, ещё толком не умея стрелять, и призналась, что не готова согласиться с Павлом Ростовцевым.

Интервью с чемпионкой мира 2015 года в индивидуальной гонке, запланированное накануне главного дня «Гонки чемпионов», пришлось перенести на более позднее время. На телефон пришло сообщение с извинениями: «Пошла кататься и не могла остановиться». Так что первый вопрос был неоригинален.

— Вам завтра выставочную гонку бежать, а вы устроили себе чуть ли не ночную тренировку. Сколько катались в итоге?

— Два с половиной часа. Взяла лыжи у девочек, протоптала себе круг — почти три километра. Потом там ещё ратрак прошёл, лыжню расчистил, и вообще шикарно стало.

— Ваш нынешний статус — тренер по стрельбе в группе Шашилова. Слышала, что Михаил Викторович долго вас уговаривал.

— Это действительно было очень долгое предложение. Первый раз Шашилов заговорил об этом, когда я ещё соревновалась. Вышла после второго декрета в 2022‑м, и мы тогда с Максимом Цветковым одиночную смешанную эстафету на чемпионате России в Тюмени выиграли. Просто тогда я не была готова закончить карьеру — ещё на что‑то надеялась, пусть и тщетно, как оказалось. Поэтому ответила достаточно неопределённо: «Может быть, когда‑нибудь…» Потом мы ещё раз разговаривали с ним на эту тему, и снова что‑то помешало мне принять решение. А в прошлом году в апреле Михаил Викторович снова мне позвонил.

— И вы согласились?

— Не сразу. Постаралась первым делом объяснить, что, наверное, не смогу присутствовать на всех тренировочных мероприятиях. Всё‑таки я мама двоих детей, папа у нас всё время в разъездах, тем более сейчас, когда стал работать в магнитогорском «Металлурге», и мне будет сложно надолго оставлять семью.

— Муж ваш, кстати, по‑русски заговорил уже?

— Он пытается. Наконец‑то выучил русский алфавит, какие‑то слова короткие способен прочитать.

— От России Йозеф не устаёт?

— Устаёт от количества передвижений в хоккее. Вспоминал не так давно, как работал с австрийскими горнолыжниками и те постоянно плакались: мол, девять этапов Кубка мира, постоянно приходится переезжать с места на место. А здесь 60 игр только в регулярном чемпионате, а потом ещё плей‑офф.

— И немножко другие расстояния, замечу.

— О да. В этом плане муж сильно впечатлён Россией. В прошлом году признался, что раньше наша страна ассоциировалась у него только с Москвой и Петербургом. За время работы в «Металлурге» он побывал во Владивостоке, Хабаровске, Новосибирске, Красноярске, Омске… В Казани, например, у него даже любимые магазинчики появились. А я в этом городе вообще никогда не была.

— Шашилов объяснил, почему так сильно жаждал заполучить в свою команду именно вас?

— Нет, но я его и не спрашивала. Мне хотелось самой понять в ходе работы, могу ли я быть полезной.

— Получилось?

— Мне кажется, я близка к этому. На мой взгляд, у Михаила Викторовича одна из самых дисциплинированных команд. А сам он для меня идеал специалиста, которым, на мой взгляд, должен быть тренер. Это полное, просто‑таки абсолютное погружение в работу, причём не только в плане организации тренировочного процесса, но и организации всей жизни спортсменок. Чтобы девочкам было комфортно, чтобы они могли вообще ни о чём не думать, кроме как о достижении поставленных целей.

— Вы ведь в бытность спортсменкой прошли через руки достаточно многих тренеров. Кто был наиболее близок к тому идеалу, который вы описываете?

— Это однозначно Николай Петрович Лопухов.

— Тот самый, о нагрузках которого лыжники до сих пор ужасы рассказывают?

— Ну так и у Шашилова девочки пашут не меньше. Во всяком случае та работа, которую я видела летом, когда начала работать с командой, очень сильно меня впечатлила.

— Свою тренерскую работу вы планировали заранее? Как её выстраивать, менять ли что‑то в традиционной стрелковой подготовке?

— Скорее я отталкивалась от того, чего в своё время не хватало мне самой. Не хватало человека, который был бы на одной волне со спортсменами. Который, возможно, не так давно закончил карьеру, хорошо помнит все собственные ощущения, но только начинает развиваться в тренерской деятельности и является своего рода связующим звеном между теми, кто бегает, и тренерским штабом.

Плюс я стараюсь постоянно наблюдать. Мне очень интересны подходы, методики, различные тренировочные приёмы, которые использует Михаил Викторович. С другой стороны, интересно, как всё это воспринимают спортсменки.

— Вы довольно много тренировались в Австрии. Подход к стрелковым тренировкам в России и в Европе отличается сильно?

— Не знаю почему, но мне кажется, мы за последние несколько лет почему‑то отошли от мысли, что рисковать в стрельбе не только можно, но и нужно. Мы можем делать всё намного быстрее, и я сейчас уже чётко это вижу как тренер. Довольно показательной, кстати, в этом плане стала квалификация «Гонки чемпионов» в Рязани. Последнюю стойку Наталья Шевченко и Ира Казакевич работали быстро, чётко и в хорошем ритме.

Вроде бы шоу‑гонка с психологической точки зрения может давить даже сильнее, чем обычные соревнования: болельщики кричат, артисты поют и танцуют, дикторы на стадионе не умолкают. Но даже в столь непривычной обстановке девочки оказались способны показать свой максимум безо всякого напряжения. У меня как у тренера сразу возникает вопрос: почему тогда им не удаётся сделать то же самое на этапах Кубка России?

— Может быть, потому что во время «Гонки чемпионов» можно потерять только деньги, а на этапе Кубка России иная ответственность?

— Не знаю. Допускаю, что таким образом сказывается отсутствие международных стартов, менее серьёзная конкуренция. Но рисковать мы перестали однозначно.

— Не так давно я разговаривала с вашим коллегой Андреем Вьюхиным, и он отметил, что те же норвежцы начали бегать несколько иначе, чем в предыдущих сезонах. Раньше они всегда начинали гонки очень активно, а сейчас выигрывают в основном на последнем круге и максимально минимизируют вероятность ошибки на рубежах. То есть не стреляют быстро.

— Не соглашусь. Мне, наоборот, кажется, что на Кубке мира все включаются прямо со старта. Помню, нам ещё Сергей Владимирович Ефимов, с которым мне довелось поработать в сборной, говорил: «Начинаем максимально быстро и дальше работаем по нарастающей».

— Это как раз понятно. Я не раз слышала, что на соревнованиях бывает важно сразу постараться пробить свой лимит — это реально позволяет вывести организм на более высокий уровень скоростных возможностей.

— Возможно. Хотя биатлон — это всё‑таки очень индивидуальная штука. Мне, например, часто не удавалось хорошо выступить в спринте, а на следующий день в гонке преследования всё складывалось как нельзя лучше. И наоборот.

В 2018‑м в Хохфильцене я прекрасно прошла спринт, с чистой работой по мишеням стала третьей и вдрызг провалила следующую гонку — и ходом, и стрельбой. Видимо, так работала психология: выбираться и догонять мне всегда было проще, чем удерживать изначально хорошую позицию.

— А сами вы часто рисковали в стрельбе?

— Я стала себе позволять это ближе к концу выступлений в Кубке мира.

— В чём это выражалось?

— В том, чтобы намного быстрее совершать все действия, которые подводят тебя к выстрелу. Экспериментировать с подходом, не сбрасывать скорость перед рубежом, идти по максимуму.

— Если это всё можно делать, почему не отработать всё так, чтобы быстрота действий перестала быть риском и стала навыком?

— Это очень сложно.

— Почему?

— Потому что есть определённая грань. Это касается и нервной системы, и физических способностей. К примеру, у меня по мере выхода на пик физической формы начинали западать тонкие ощущения. Я могла поддёрнуть пальцем спуск или сделать какое‑то резкое движение там, где нужно было плавно выдохнуть.

И, напротив, были ситуации, когда в абсолютно мёртвом состоянии я идеально чувствовала себя на стрельбе.

— Ну так это объяснимо: любое недомогание или мелкая травма заставляет спортсмена в разы сильнее концентрироваться. А вот для сверхусилия нужен определённый кураж.

— Это правда. Чтобы нарабатывать это на тренировках, должны быть постоянные спарринги, какие‑то эстафеты с символическими призами, способные дополнительно завести спортсменов, подстегнуть, добавить настроения. А не так, что прошёл три круга — и стреляешь.

Я же не всегда была сильным стрелком. Когда только перешла из лыжных гонок в биатлон, с нами занимался стрельбой Александр Иванович Суслов, царство ему небесное. По‑моему, он был первым тренером у Ольги Зайцевой.

Стрелять я тогда не умела совершенно: мне, как говорится, показали винтовку, объяснили в общих чертах, что и как с ней делать, и недели через две отправили на соревнования — бежать эстафету.

— Представляю, как вам было страшно, если до сих пор это помните.

— Самое интересное, что я оказалась не худшей. Те, кто умел стрелять, не попадали по мишеням из‑за стресса, а я мазала, потому что не умею. И финишировали мы на равных.

Но я уверена: нужно постоянно устраивать какие‑то стрелковые форс‑мажоры и дуэльные стрельбы во время подготовки, чтобы не исчезала конкуренция. Тем более это важно сейчас, когда мы выпали из международной среды.

Мы можем быть отлично готовы, но, когда к этому добавляются стресс и волнение, а большой запас прочности не наработан, спортсмен легко может сломаться.

Я же помню прежние времена, когда соперничество со всеми сильнейшими шло не только на этапах Кубка мира, но даже летом, когда мы пересекались на каких‑то сборах — в той же Германии или Эстонии, участвовали в каких‑то спортивных фестивалях. Видели соперников, знали, что они делают, насколько хорошо они готовы.

— Не так давно я услышала довольно обидное для нашего биатлона высказывание. Мол, даже хорошо, что никому из спортсменов не дали нейтральный статус: на Играх в Милане они ничего показать бы не смогли. Согласны?
— Я, наверное, не настолько скептический человек по своей натуре. Знаю точно: какой бы тяжёлой ни была ситуация, биатлон — это тот вид спорта, где случаются чудеса. По крайней мере, мой личный опыт это только подтверждает.

— Работая с командой, вы отдаёте себе отчёт в том, что далеко не все спортсменки могут обладать вашими стрелковыми способностями?

— Конечно. Поэтому стараюсь максимально доходчиво объяснять, почему я делаю те или иные вещи.

Например, девчонки спрашивают, как мне удаётся до такой степени быстро начинать стрелять лёжа. А я не умею по‑другому. Как только вижу мишень, мгновенно её анализирую и сразу нажимаю на спусковой крючок — так научили. Если сразу не выстрелила и хоть чуть‑чуть зацелилась, будет промах.

Да, бывали исключения, когда, допустим, поднимался слишком сильный ветер и нужно было сместить ствол или сделать поправки, но это другая история.

— А та же Тамара Дербушева стоя стреляет гораздо надёжнее, чем лёжа.

— Да. В Рязани на пристрелке я сильно удивилась: у Тамары вся стойка оказалась в лёжке. То есть все выстрелы легли во внутренний круг мишени, а не в тот, что предназначен для стрельбы стоя. 

— Согласны с утверждением Павла Ростовцева, что успех в биатлоне — это прежде всего умение стрелять стоя?

— Я вообще сейчас склонна считать, что биатлон — это стрельба без промахов. Ну да, в массовых стартах, когда все идут вместе и одинаково стреляют лёжку, решающую роль будет играть именно стойка. Но те, кто справляется с лёжкой в плохих погодных условиях, могут иметь в том же масс‑старте просто огромное преимущество — никакой стойкой его не отыграешь. Тем более что ко второй половине гонки усталость накапливается. Поэтому утверждение Ростовцева неплохое, но требует доработки.

— Многие сильные сборные привлекают к подготовке чистых стрелков. Вы понимаете, зачем они это делают?

— У меня была такая практика. При том что производство выстрела и в стрельбе, и в биатлоне одинаковое, могу точно сказать: мы абсолютно разные.

В своё время Александр Иванович Куделин, который приезжал к нам на сборы как разработчик стрелкового тренажёра «Скат», много рассказывал про стрелков, про их подготовку. Запомнилось, например: они, стоя на изготовке, очень тонко чувствуют, что могут делать выстрел между двумя ударами сердца, когда организм наиболее стабилен. А у нас при стрельбе пульс 180 ударов в минуту и жёсткий временной лимит.

Хотя есть индивидуальная физиология. Взять, допустим, мою подругу Ольгу Подчуфарову: она стреляла при пульсе  203, и её вообще не штормило — было комфортно.

— Поэтому я и спросила, что может дать биатлонисту работа с профессиональным стрелком.

— Возможно, какие‑то совсем тонкие технические моменты. Мне было бы интересно посмотреть, как они обрабатывают спуск, как дожимают, как заводят прицеливание.

— Какие‑то собственные стрелковые упражнения у вас имеются?

— В биатлоне есть достаточно стандартный комплекс, через который все проходят. Это непосредственно стрелковая практика, тренаж, упражнения на удержание винтовки, на обработку спуска.

Дальше — сугубо индивидуально. Кому‑то нужно много тренажить, кому‑то достаточно просто брать перед стартом винтовку, немножко с ней «разговаривать», что‑то перепроверять.

Понятно, что речь не о новичках — тем надо работать много, причём именно с холостым тренажом. Нарабатывать, нарабатывать, нарабатывать это однообразие движений.

Для профессионалов, мне кажется, важны нюансики. Мне они со стороны всегда видны, а вот в тренировочной рутине, когда ты спортсмен, мелочи иногда забываются. И вот именно в этом я вижу определённый резерв качества. Иначе говоря, сейчас моя функция — точечно напоминать спортсменкам о таких вот мелочах.

— Для своих подопечных вы Катя?

— Екатерина. Хотя для многих уже Екатерина Викторовна. Другой вопрос, что полноценным тренером я пока сама себя не ощущаю. В чём‑то по‑прежнему остаюсь биатлонисткой — слишком недавно всё это переживала.

— И когда смотрите со стороны, как бегут, изготавливаются и стреляют ваши подопечные, у вас наверняка напрягаются те же самые мышцы.

— Абсолютно точно подмечено. Казалось бы, ну какое напряжение может быть в том, чтобы стоять на бирже и смотреть в трубу на мишени? Но каждый раз я испытываю после гонок дикое внутреннее опустошение.

Приходишь в гостиницу, а состояние словно вагон разгрузил или огромный двор от снега очистил. Если соревнования идут две‑три недели подряд, наступает полная потеря сил, тотальное психологическое опустошение. Я реально начинаю чувствовать, как много энергии теряю, и мчусь домой к детям — перезагрузиться.