Писатель Евгений Водолазкин: «Истина в спорах не рождается. В спорах рождается только агрессия»
В конце ноября 2025 года на экраны страны вышел фильм «Авиатор» режиссера Егора Кончаловского по одноименному роману Евгения Водолазкина. Герой картины приходит в себя после столетней заморозки в секретной лаборатории и, не помня своего прошлого, пытается найти место в новом мире. «Культура» побеседовала с писателем.
«Книга «Авиатор» — о прощении, о покаянии. У Егора Кончаловского получилась очень чувственная кинокартина»
— Вас не удивляет, что «Авиатор» экранизирован раньше «Лавра»?
— Нет, не удивляет, потому что «Лавр», на мой взгляд, гораздо сложнее для экранизации, чем «Авиатор». «Лавр» — исторический материал, и фильм по нему связан с построением целого мира — от жилищ до одежды. Чтобы это все хорошо и достойно выглядело на экране, нужны ресурсы. Но это, может быть, даже не главное. Полагаю, «Лавр» в принципе трудно поддается экранизации. И вот почему: этот роман написан по средневековым канонам и построен на древнерусской поэтике, которая включала в себя в том числе линейное время и линейное повествование. И тут уже флэшбэки не приветствуются. В общем, чтобы получить хороший результат, нужно очень хорошо вникнуть в материал и его особенности.
Сцена из спектакля «Лавр» в МХАТ имени М. Горького. Фото: Евгений Биятов/РИА Новости
— Казалось бы, уже поставлено несколько спектаклей по «Лавру», в Москве, и Санкт-Петербурге, и дело за малым — выпустить эту историю на большой экран! Мне кажется, эта история была бы очень привлекательна для публики разного возраста.
— Да, я тоже думаю так. Рад, что «Лавром» интересуются театры. Очень хороши все три «Лавра», поставленные Эдуардом Бояковым в Москве. Мне очень нравится и спектакль Бориса Павловича в питерском Театре на Литейном.
Разговоры об экранизации «Лавра» идут уже больше десяти лет — с разными режиссерами. Некоторые, например, говорят: связь главного героя с небом очень трудно показать кинематографически. Другие отмечали, что предстоит особая работа с темпоритмом повествования. Ведь Средневековье имело другие скорости и совершенно другие связи с вечностью. Тогда они были гораздо прочнее.
Лет пять назад Кшиштоф Занусси, который прочитал «Лавра», спросил меня: «Знаете, как его ставить в кино?» Я ответил: «Понятия не имею». Тогда я не знал, но сейчас, кажется, знаю.
Съемочная группа фильма «Авиатор» на премьере картины в Москве. Фото: Екатерина Чеснокова/РИА Новости
— В связи с масштабным кинопрокатом «Авиатора» и серией презентаций вы наверняка посмотрели его уже несколько десятков раз. Ваше впечатление от картины меняется?
— Да, оно улучшается с каждым разом. И я все больше укрепляюсь в мысли: этот фильм иначе и не мог, и не должен был быть снят. В чем в основном упрекают режиссера? В том, что фильм далек от книги. Но он не так далек, как это может показаться. Я в таких случаях всегда предъявляю сравнение с бабочкой и гусеницей. Кажется, что они антиподы. На самом деле это одно существо. Просто их связь не очевидна.
— А бабочка — это фильм или книга?
— Я как-то уже сказал, что готов быть гусеницей, если кого-то обижает такая метафора. Я бы советовал просто посмотреть фильм, забыв на минуту, что он снят по роману. Считаю, как отдельный фильм «Авиатор» очень хорош.
Кадр из фильма «Авиатор»
Еще одно обвинение — в том, философский роман переведен в мелодраму. Но ведь в основном кино мелодраматично по сути. Не будем забывать, что больше половины кинозрителей — женщины, они большое внимание уделяют чувствам и часто выбирают «про любовь».
Если посмотреть на основные компоненты фильма, можно сказать следующее: грамотная режиссура, хороший оператор, достойный монтаж, красивые пейзажи, прекрасная игра актеров. Сценарий написан Юрием Арабовым совершенно профессионально. В общем, все очень спокойно и точно сделано. Думаю, что очень скоро если не хейт, то волна критики и скептического отношения спадет и фильм будет открыт заново. По крайней мере, очень на это надеюсь.
— Наверное, никто не будет спорить с тем, что Хабенский очень достойно справился с ролью профессора Гейгера. А вы представляете этот фильм с другими артистами?
— Нет. Все так хорошо сыграли, что я других и не мыслю. И если снова начать снимать «Авиатор», я бы взял точно ту же команду.
Кадр из фильма «Авиатор»
–- Как вы считаете, главная идея книги и главная идея фильма совпадают?
— Они совпадают, но не полностью. Все правильно — зачем создавать дайджест книги в виде фильма? Кинорежиссер всегда расставляет свои акценты. Книга «Авиатор» — о прощении, о покаянии. Фильм тоже о покаянии, но при этом в нем есть свои нюансы, обертоны. У Егора Кончаловского получилась очень чувственная кинокартина, в ней много сцен любви, диалоги полны лирического настроения. Причем все это в меру и уместно сделано. Современный российский кинозритель моложе читателя. Поэтому любовные линии и лавстори очень востребованы.
Кадр из фильма «Авиатор»
— Планируются ли экранизации других ваших произведений?
— Много было разных предложений. Но потом их авторы исчезали. Не могу сказать, что я как-то болезненно на это реагировал. Хотя готов рассмотреть новые идеи экранизаций.
В работе над «Авиатором» я сотрудничал с Сергеем Катышевым, предпринимателем, замечательным человеком. К слову, сейчас он строит в Петербурге большой киноцентр — не сомневаюсь, он станет очень важным центром культурной жизни города. Меня очень порадовала атмосфера создания фильма «Авиатор». Абсолютно все участники проявили ответственное отношение к делу.
Думаю, подобное произойдет и на картине «Лавр», режиссером которого выступит Эмир Кустурица. Для начала важно понять, сможет ли он выстроить свой график проектов так, чтобы какое-то время провести в России на съемках.
— Раскройте секрет: Хабенский в кастинге участвует?
— Кастинга пока нет. Но могу сказать определенно: те, кто проектирует этот фильм, очень рассчитывают на Хабенского. Безусловно, это великий актер. Я это понял, общаясь с ним на съемочной площадке. Мы подружились — также, как и с Катышевым. Так что я надеюсь, что Костя нам поможет и в этот раз.
— А кто готов написать сценарий «Лавра»?
— Будем думать. Может быть, Кустурица решит сотрудничать со мной. Может быть, сценарий напишут без меня. Я просто объясню сценаристу, как это нужно делать. Я уже упомянул о том, что законы средневековой книжности очень непросто растворить в законах современного кино.
«В детстве я мечтал иметь шапку-невидимку, но завладеть ею так и не получилось»
Фото предоставлено Евгением Водолазкиным
— Осенью в Уфе вы анонсировали свою новую книгу. Работа над ней заканчивается?
— Она уже закончилась. Как раз вчера я сдал окончательный вариант нового романа в «Редакцию Елены Шубиной». В апреле он должен выйти. Название романа «Последнее дело майора Чистова» — типичное для советских детективов. Но начинка там другая, не совсем детективная. Хотя в тексте и расследуется смерть человека. При этом следователь, майор полиции, задумываясь о том, что происходит с человеком после смерти, говорит: мы так часто ищем тело, расследуя какие-то преступления, — но никто не ищет душу, а без души ведь ничего не понять. Коллеги пытаются его как-то урезонить и говорят: да, все непросто, все на свете со всем связано. На что он отвечает: каждое преступление — отдельная история, но все же не надо ничего выносить за скобки. Мы только и делаем, что выносим за скобки что-то, а сами ковыряемся в этих скобках и только все больше буксуем. Но когда человек рассматривает все как единое целое, весь мир от быта до бытия, то тогда все становится ясным. И не требуется никаких расследований, ведь все становится на свои места и делается очевидным.
— А в промежутке от быта до бытия вашему майору ничто человеческое не чуждо? В том числе и любовные переживания?
— Без любви, повторю, трудно. Не только в кино, но и в литературе. И в этом романе есть любовь. Майор все время боится, что может погибнуть или он, или его женщина. Здесь моя попытка в очередной раз выразить идею вечной любви. Если любовь не навсегда, то зачем она нужна?
— В конце февраля в Москве на фестивале «РЕШ» вы публично рифмовали. Как часто практикуете стихосложение?
— Я вообще не пишу стихов — за исключением так называемых окказиональных. Их еще иногда называют «датскими», поскольку они пишутся к разным торжественным датам. И в честь фестиваля я написал шуточный стишок и прочел его в МХТ. По-моему, его одобрили... На самом деле я не считаю себя поэтом ни в коем случае. Знаете, мне когда-то Дмитрий Сергеевич Лихачев говорил, что «Доктор Живаго» — это проза поэта. А мои стихи — поэзия прозаика. Что, наверное, гораздо хуже прозы поэта.
— Работая в Пушкинском доме, к каким датам вы сочиняли стихотворения?
— Чаще всего — к юбилеям Лихачева. Он был человеком широким, любил пиры. На свои дни рождения и юбилеи он весь отдел древнерусской литературы водил в ресторан. А мы готовили капустники. В них древнерусские люди, о которых писал Лихачев, произносили речи в честь юбиляра. Однажды мне пришлось играть Ивана Грозного. Надеюсь, что это не отразилось на моем характере (улыбается).
Когда отмечалось 91-летие Лихачева, я, будучи молодым нахалом, написал академику шуточные поздравительные стихи. На самом деле это не было нахальством. Это было проявлением нашей всеобщей любви к Лихачеву. Высказывать ее как-то пафосно — было бы пресно, неинтересно. У Дмитрия Сергеевича была идея, что возрождение России начнется не из столиц, не из Москвы и Петербурга, а с малых городов и деревень. Об этом я и сказал в рифму: «Спадает зной, вдали грустит баян, / Захлопыванье ставен, скрип ступенек — / Деревня Комарово. Из крестьян / Здесь ныне каждый третий — академик. / Мужского рода кофе на столе, / Изыскан слог, и чувствуешь в волненье, / Как рост образованья на селе / Готовит всей России возрожденье». Дмитрию Сергеевичу это понравилось. Он не сердился на меня, да и я знал, что он не будет сердиться.
— Честно говоря, не знал, что вы человек с чувством юмора!
— Да, в общем, это во многом спасает.
— Следующий вопрос — человеку, игравшему роль Ивана Грозного. У вас есть любимый сказочный герой?
— У меня есть не герой, у меня есть атрибут. Это шапка-невидимка. Я мечтал иметь ее в детстве. Действительно мечтал, но завладеть ею так и не получилось.
— А для чего она вам была нужна?
— Она была нужна для того, чтобы проходить всюду, куда я хочу. К примеру, мне хотелось погулять ночью по музею, потрогать статуи. А еще в шапке-невидимке можно послушать, как особенно не любимые мною люди ругаются со своими домашними. Или встретить недруга на улице и начать указывать на его ошибки (улыбается).
— А ведь, по сути, ваша мечта сбылась: писатель за работой всегда находится в шапке-невидимке!
— В каком-то смысле, да. Мой новый роман написан от первого лица. А когда пишут в третьем лице, автор выступает в роли маленького демиурга, всемогущего и всезнающего. И действительно, словно в шапке-невидимке входит в каждый дом, проникает в каждую щель. В общем, он как радиация (улыбается).
— Скажите, пожалуйста, в чем вы сильный человек? Вы сильны терпеть — или добиваться своего, настаивать на своем?
— У меня немножко фаталистическое отношение к жизни. Все те бонусы, которые мне жизнь выдавала, были подарками. Я не зарабатывал их особенным образом, не пытался никому понравиться. Я спокойно работал, достигал всего за своим письменным столом. Занимался любимыми делами: наукой, литературой. Мне не надо было заниматься изнурительным физическим трудом. Но подработки случались — в 1990-е годы. К примеру, мне приходилось преподавать русский язык иностранцам, чтобы подзаработать. Платили неплохо. Но у меня не было ни малейшего искушения перейти в эту сферу. При первой же возможности я это преподавание бросал.
Я умел ждать. Это не значит, что я сидел у окна, рассчитывая на то, что благополучие ко мне придет по одной из улиц Петроградской стороны. Я просто работал. Вел себя как человек, сидящий на берегу реки. Он не ходит никуда, ничего не ищет. Он знает, что в реке плавают самые разные вещи — от старых кресел и выброшенных документов до той же шапки-невидимки. Надо просто протянуть руку и выловить все, что тебе нужно.
— Коль скоро прозвучало слово «подарок», не могу не спросить: что является лучшим подарком для писателя — помимо шапки-невидимки?
— Есть практически несбыточная мечта — остаться наедине с домашними, с листами бумаги и работать. Уже довольно долгое время надо куда-то ехать, что-то делать, где-то выступать. Это отнимает и силы, и время. Хотя, как говорит одна моя коллега, здесь бухтеть бессмысленно, эта деятельность — часть писательства. Согласен с нею на все сто.
У меня 21 февраля был день рождения. И если бы кто-то меня спросил, какой подарок я хочу, то ответил бы не задумываясь: организуйте, пожалуйста, две недели свободного времени — для работы.
— Подходит ли вам определение человек-план?
— Нет. Безусловно, как у любого человека, разные планы у меня есть, но я не концентрируюсь на них настолько, чтобы ничего не видеть вокруг. Бывает, бросаю все свои планы и иду или еду в ту часть мира, которая в данный момент сейчас более интересна.
— Многие прозаики работают ежедневно с утра. А у вас плавающий режим?
— Ну, кроме как плавающим, он никаким другим быть не может, потому что надо все время переплывать какие-то препятствия, возникающие на пути. Вот Диккенс работал с утра до двух и потом шел на 20-мильную прогулку. Причем он останавливал работу ровно в два часа. В тексте могла быть душераздирающая сцена, но он не дописывал ее до конца. У меня так не получается, да и не нужно это, я думаю. Пишу все свободное время. Просто сажусь работать, не ожидая визита музы. У меня с нею довольно короткие отношения. Порой ловелас говорит своей даме: у меня нет времени за вами ухаживать, давайте сразу к делу. И вот примерно такие отношения у меня с музой. Она привыкла к тому, что, когда я сижу за столом, она должна находиться рядом. Поэтому я могу писать в такси, самолете, поезде — где угодно. Я беру в руки чернильную авторучку, подарок китайских писателей, — и за дело, с ходу, без всяких прелюдий.
Фото предоставлено Евгением Водолазкиным
— Как вы полагаете, литератор упорядочивает хаос внутри себя или вокруг?
— Прежде всего — внутри. Если там хаос, то какой порядок он может восстановить во внешнем мире? Скажу о себе, не хочу распространять это правило на всех. Мне кажется, что задача литературы в целом и писателя в частности — выражать невыразимое, делать пространство мысли шире и заходить в те сферы, в которые вчера еще никто и подумать не мог, что туда можно войти. У Набокова есть очень точное выражение: вдруг описали то, что касалось неописуемым. Вот это задача литературы. Думается, когда человек так относится к делу, в этом выражается его любовь к миру.
Я убежден, что любая культура словоцентрична. В культуре небольшое время могут доминировать другие виды искусства, не литература, но в целом все существует только потому, что существует слово.
— Какое слово вам нравится меньше— «впереди» или «навсегда»?
— Слово «навсегда» связано с вечностью. И есть надежда, что эта вечность будет нам дана в таком благоприятном виде, что нас ждут не вечные мучения, а вечная радость.
А вот слово «впереди» относится не к вечному, а к будущему. К этому понятию у меня довольно скептическое отношение. Если вдуматься, то будущего нет. Завтра — это то, что приходит к нам в виде настоящего. Будущее — это то, что мы думаем и о чем мы мечтаем, что пытаемся сконструировать. Обычно ничего не получается. И будущее приходит совсем не таким, каким мы его ждали. Между прочим, древнерусские люди говорили о будущем очень редко — в основном о прошлом и настоящем.
«У меня стойкое ощущение того, что заканчивается огромная эпоха»
Евгений Водолазкин дает автограф на выставке «Я всемогущ — я авиатор», посвященной истории советской авиации и образам героев-летчиков, на ВДНХ. Фото: Артур Новосильцев/АГН «Москва»
— Свобода, равенство и братство — это правда или это то, во что хочется верить?
— Это, скорее, цель. Но на самом деле нет ни свободы, ни равенства, ни братства. Мир так устроен, что всегда существуют иерархии. Ведь нет равенства умного с глупым, здорового с больным, богатого с бедным. Они занимают свои определенные ступеньки, и поменять что-то в этом, я думаю, невозможно, потому что такова природа не только человека, иерархии есть у зверей, птиц, рыб.
Конечно, коза может заявлять о всеобщем равенстве, идя по лесу в компании волка. И он даже может на это кивать ей до тех пор, пока они не уйдут достаточно глубоко в лес. А потом разговор у них будет совсем другой. Когда дело доходит до обеда, то выясняется, что поест все-таки волк, а не коза.
— Столкнувшись с несправедливостью, как реагируете?
— Стараюсь каким-то образом ее устранить, если это в моих силах. Хотя силы мои не велики, здесь я не испытываю особых иллюзий. Но все же мнение свое высказываю. Вообще, пытаюсь работать на результат, а не на процесс. Есть люди, которые любят устроить скандал, хотя это не помогает изменить ситуацию в их пользу. А я пытаюсь достучаться до совести человека, совершившего не очень хороший поступок, чтобы он подумал наедине с собой, что отныне на нем пятно. Стараюсь устроить спокойный диалог и обойтись без споров. Потому что я убежден, что в спорах рождается только агрессия. Истина в спорах не рождается. Проверено не раз: если вывести проблему из эмоциональной сферы, она решается, и очень эффективно.
— Ощущаете ли вы сегодня реальность как своего рода тектонический сдвиг?
— Да, пожалуй. Этот сдвиг идет по целому ряду направлений. Он касается и геополитики, и нравственности, и юридической сферы. У меня стойкое ощущение того, что заканчивается огромная эпоха. В свое время Бердяев разделил эпохи на дневные и ночные. Дневные эпохи — Античность и Новая история — блистательные, вызывающие всеобщее восхищение, от них захватывает дух. Ночная эпоха — Средневековье. Оно не мрачное. Ночью мы спим, и во сне обдумываем, справляемся с тем, что пережили за день. Ночь — время глубокого проникновения прежде всего в самого себя.
Сейчас, как мне кажется, весь мир через бурление переходит к эпохе сосредоточения. Когда необходим и крайне важен взгляд не вовне, а внутрь. И России предстоит сосредоточиться на своей культуре, на своем положении в мире и так далее.
— Прекрасной версией себя человека делают любовь и искусство. А что еще?
— Я бы уточнил: любовь и культура. Что, собственно, остается от человека или от народа, кроме культуры? Именно в культуре люди прекрасны и будут понятны потомкам. Поскольку культура впитывает в себя все лучшее, что есть у человека.
Известно, что писатель Даниэль Дефо был малосимпатичным человеком в жизни. Это мягко говоря. Но он написал «Робинзона Крузо», и это оказалось лучшим, что у него было. То есть оказалось, что в нем было и хорошее, не только мерзости. Получается, своим романом он оправдал себя. Надеюсь, что и русская культура нас оправдает.
— С другой стороны, у любого лекарства есть побочные явления. А у творчества?
— Это смотря какое творчество и с каким материалом работает человек. Если писатель рассказывает о выдуманных героях, его ответственность не так уж велика. Когда же от тебя и написанного тобой зависит судьба завода, института, города — тут ответственность посерьезнее.
Вообще, в любой сфере творчество — необходимая составляющая. Потому что человек — маленькая копия Бога. И если человек носит образ Божий, это значит, что он получает креативность и творит свой маленький мир в доступных ему масштабах. Другими словами, всякая хорошо и честно выполненная работа — не просто творчество, это творение.
Фотографии предоставлены Евгением Водолазкиным. Вверху фото: Александр Авилов/АГН «Москва»