Пред лицом богородской травы

Сергей Янаки

Родился в 1952 году в Уфе, инженер-связист. Поэт, переводчик, член СП РФ и РБ. Лауреат журнала «Бельские просторы» в номинации «Перевод» за 2007 год. Один из авторов антологии «Современная литература народов России. Поэзия». Переводные стихотворения вошли в десяток сборников башкирских и татарских поэтов. Автор книги стихов «Моё язычество». Лауреат премии им. Ф. Карима.

Куликово поле

Куликам в ковылях прятаться доколе?..
Там за Доном-рекой –
                        воля аль неволя?
В память – вниз головой –
                        в темень вод Непрядвы...
А мне – вынь да положь! –
                        как полынь, но правду.
А я красной ценой расплачусь, не охну.
В ножки высям валюсь и чертополоху.
Аввакумовский скит
                        мне ли брат в расколе?..
Правда, что ли: душа –
                                    Куликово поле?..

Мой конь

Ох и конь у меня был, ох, сказка –
                                                не конь!
Голубых, самых чистых кровей.
Брошу плеть, дайте кисть, чтоб,
                                                как лики икон,
Рисовать преподобных коней!

Не за то разразится Господня гроза,
По другим мне воздастся грехам.
Я в такие гляделся навыкат глаза,
Только ахнет Конюшенный храм!

От погонщиков хмурых,
                                    угрюмых ловцов,
От арканов, кострищ и станиц
Он в открытую степь уводил жеребцов,
Горячил молодых кобылиц.

Поле Дикое, буйные гривы Днестра.
Чистым шёлком трава-мурава.
Ветер, брат, привечай!
                        Здравствуй, воля-сестра!
Надышаться бы до Покрова.

Нагуляться бы всласть...
                                    Табуны, табуны...
Распались, моя боль, разболись...
Видно, сам я из той же
                                    бессонной страны,
Потому-то и сны не сбылись.

Обуздали коня... «Походи пристяжным.
Усмири свою дерзкую прыть!»
Но дороги покорно
                        спрямлялись под ним
Непокорною силой копыт.

«Что?! – недобро прикрикнули
                                                с перекладных. –
Не для наших просёлков твой бег?..
Будет воля тебе
                        как подсолнечный жмых.
Ты силён, но сильней человек!»

Соль дымится на алых ожогах-рубцах.
Кровь на впалых боках запеклась.
Овод целит скорняжной иглою под пах.
Крепко стойло. Прочна коновязь...

И тогда я увидел – такие глаза!
Смертной мукой исполненный взгляд...
Снова слышу я певчих в церквах голоса.
Снова слёз мне своих не сдержать.

Долго нож я тупил о ремни: помогу,
Не оставлю я друга в беде.
Конь мой вырвался сам.
                                    С крутояра шагнул.
И круги разошлись по воде.

Чёрну шапку свою, как змею, я топтал,
Рвал полынь и метался в бреду,
И когда потемнел над рекой краснотал,
Конь заржал мой – на том берегу.

Сон предчувствия

Опоённый хмельною травой,
Сон-травой заговорной отпетый,
Озираюсь глухой стороной,
Силясь вспомнить былые обеты.

Люди добрые, кто я? и где?
Лик чужой мой с отливом извёстки.
И роса ли в седой бороде
Заронила горючие блёстки?
Это птица взметнулась иль бровь?
Дятел, сердце ль стучит что есть мочи?
Это с ветром крикливая кровь
Сговорились тайком среди ночи?

Что за власть оборола меня
И ведёт за собой вдоль обрыва?
И зачем мне подводят коня
И уже развевается грива?

Ни шлеи, ни седла, ни вожжей,
И дорога донельзя размыта,
И держусь я за пряди дождей,
И скользят над обрывом копыта.

* * *

Век другой – и гордый, и ревнивый –
Затоптал отеческий порог.
Ломовой, казённой дурой-силой
Нежный век мой гнёт в бараний рог.

Всё – без очереди, всё – без сдачи,
От Версаче – вера и лоскут…
Вот и матери уже не плачут,
Молча замуж дочек выдают.

Поэтам русской эмиграции

Ни страны, ни погоста не хочу выбирать.
На Васильевский остров я приду умирать.
                                                           И. Бродский

Посредине страны, посредине зимы,
Средь снегов с ледяною коростой.
«Неужели, – твержу, –
                                   не хватает земли
Сыновьям на родимых погостах?..»

Их в часовне на Сент-Женевьев-де-Буа
На безлюдье в обносках отпели...
Если б совесть смогли раскалить добела
Голубые канадские ели.

«Неужели, – себя вопрошаю опять, –
Им харбинские сопки роднее?..
Неужель было легче им там умирать –
На матрацах стамбульских борделей?..»

Сколько раз петушок
                        огневым гребешком
Полыхал от станиц до столицы…
Сколько раз заставлял нас
                                   раскатистый гром
Заскорузлой щепотью креститься!

Заставлял – не заставил,
                                    мы были тверды,
Как в руке пролетарский булыжник.
Круговою порукой кремлёвской горды,
Мы далёкими сделали ближних.

До сих пор голоса их тревожно кружат
Над крестами притихших погостов.
До сих пор с васильковою грустью
                                                           глядят
Их глаза на Васильевский остров.

О Россия, я верю
                        в твой Спас на Крови,
В наше лучшее... страшное право:
Предстоять пред лицом
                                    богородской травы
Сыновьями великой Державы.

Рубцов и Высоцкий

Кто нам волю дал, по какому праву
Делим тех, кто пал,
                        обнявшись, на равных?

Их – сиамских двух –
                        сращенных в глаголе,
Испустивших дух на одной Голгофе.

Мало, что ли, нам, растащившим Бога
По слепым углам
                        под пустым предлогом?..

«Одному – с лихвой, а другому…» –
                                                свищет!
Батальон штрафной,
                        славы где не ищут.

Где размытый путь, тополя кривые,
Кони путы рвут п р и в е р е д л и в ы е.

Вологодской горсть
                        сыплю в холм московский
И московской горсть – в вологодский…

Еретик

В мучнистой дорожной пыли
                                                чуть волочит
Гнедая с покоса стожок.
Как щёлоком, кудри вознице полощет
Ржаные седой ветерок.

Засмотрится в небо. Оглянется в поле.
Подтянет то песнь, то бастрык*.
«И рай мне не лучше
                        рязанских раздолий», –
Слагает навзрыд еретик.

Трёхпалый, трёхперстный,
                                    летит над простором
Кабацкий молитвенный свист –
За дерзость дремучих российских
                                                раздоров,
За робость церковных молитв.

*Бастрык – жердь, которой утягивают стог.

* * *

И питает, и греет – скоромное…
Вдруг почуял тревожным чутьём.
Только кровное, кровное, кровное,
А не постное это – ничьё.

И огромная явь, и укромная –
Потаённых аортных глубин –
Обожгли откровеньем – всё кровное:
От креста и до ягод рябин.

Аляска

Купец Г.И. Шелехов в 1784 г. на острове
Кодьяк в бухте Трёх Святых на Аляске
возглавил сельскохозяйственную
колонию, где предполагалось завести
и хлебопашество.

Прадеду было видение – птица.
Встал он чуть свет, но про сон не забыл
И рукавами небесного ситца
У горизонта края обкосил.

Сын следом кинул ржаную ресницу.
Волос пшеничный с кудрей обронил.
Вот уже поле вовсю колосится.
Жёлтая рать набирается сил.

Внук подоспел: это что за вещица? –
Месяца серп примеряет к руке.
Жнёт он без роздыху; серп затупится,
Правит его на хребте-оселке.

Правнуку дальше бы сказывать сказки…
Правнук – ни лыка с утра, ни снопа…
А на затерянной где-то Аляске
Так и не сжата полоска одна.

Кумачовая рубаха

Снова яблони в дыму.
Этот дым глаза не выест…
Белошвейка на дому
Шьёт рубашку мне на вырост.

Ветка вербная в руке –
Я играю у сарая.
Там за дверкой на шестке
Квохчет курочка рябая.

Прачка жамкает бельё –
Наша вдовая соседка.
Под корытом у неё
Расшаталась табуретка.

Видно, снова под хмельком...
(Да чего мне было видно?!..)
Мой отец идёт с кульком –
С карамельками с повидлом.

Эта сладкая слюна!..
Я уже забыл про дверку.
Кличет матушка меня
На последнюю примерку.

Головою дед качал:
«Раньше б – с ходу и на плаху!»
Сшили мне из кумача
Первомайского рубаху.

Ту, что век не износить,
Что до самой смерти хватит...
Чтобы помнить, чтобы жить.
Чтобы прошлого не хаять.