Режиссер Антон Федоров: Театр — живая структура от начала до конца

Режиссерское образование для вас — второе высшее. До этого вы учились также в «Щуке» на актера и играли в «Другом театре», «Практике», «Около». Почему все-таки режиссер?

Мне не довелось поработать с талантливыми режиссерами, к сожалению. И мой актерский опыт оказался довольно травматичным, стоит признать. Я все время натыкался на бездарных людей. Мне постоянно хотелось что-то исправить, сделать по-своему. 

В различных интервью вы много говорите о своем наставнике Юрии Погребничко, но учителей много не бывает. У кого еще вы учились отношению к жизни, сцене, самореализации в театре?

У мамы, конечно же. Все, что касается любви к театру, — это от мамы, потому что она у меня тоже творческий человек и связана с театром — работает режиссером-педагогом в колледже культуры. Я вообще-то по молодости мнил себя рок-музыкантом, у меня была своя группа, все остальное мне было вообще неинтересно. Но благодаря маме я все же обратил внимание на театр, а затем и искренне им заинтересовался. 

Насколько вообще вам удается уделять время профессиональному обучению и развитию?

Процесс обучения в глобальном плане происходит постоянно. Ты смотришь новый фильм, новый спектакль, беседуешь с людьми из твоей сферы деятельности — и учишься чему-то. Всегда. Каждую минуту. Именно поэтому я не буду сейчас перечислять, например, имена любимых кинорежиссеров или писателей (из книг мы тоже многому учимся — и тоже всегда). Слишком много будет имен. Но в то же время я не чувствую, что это именно учителя с большой буквы. Таковыми я считаю людей, с которыми мне посчастливилось работать. Это, конечно, Владимир Петрович Поглазов, у которого я учился на актерском факультете. Его, к сожалению, уже нет с нами, но это был замечательный человек, большой человек, большой педагог. Просто — человек и учитель с большой буквы. И, разумеется, Юрий Николаевич Погребничко. Я понимаю, что вопрос был с намерением обойтись без хвалебных речей, но дело в том, что я не просто учился у него на курсе, а в том, что я учился у него примерно всему. И продолжаю это делать. Периодически, приходя в театр, смотря спектакли, беседуя с ним. И даже 10–20 минут разговора — это всегда новый опыт. Именно поэтому Юрий Николаевич такая большая для меня фигура.

С февраля 2023 года вы работаете главным режиссером в новосибирском театре «Старый дом», но параллельно сотрудничаете и с другими театральными пространствами — «Гоголь-центром», «Внутри», «Театром.doc», «Около дома Станиславского», театрами Пскова, Казани, Воронежа и других городов. Как удается все совмещать?

Технически это все довольно сложно. Но пока получается. Приходится успевать и там, и там. Я приезжаю в Новосибирск не только раз в сезон выпускать собственный спектакль, но и каждый раз, когда удается высвободить время от режиссерской работы в других городах. И мне очень импонирует, что эта работа — такая же творческая, как и все остальные проекты. Нет даже малейшего ощущения обязаловки, мы со «Старым домом» действительно нашли друг друга. И замечательно, что есть взаимопонимание. Ведь чем больше возможностей делать то, что тебе нравится, тем лучше. 

А как вообще возникает желание поставить что-то новое? Это идет изнутри или снаружи?

Бывает, что проекты сами «находят» меня, как это случилось, например, с «Мадам Бовари». Это мой текущий проект, мы делаем его вместе с «Арт-Партнером», продюсером Леонидом Роберманом и театром «Маска». Премьера уже в январе, и я рад, что мы все действительно нашлись и совпали в обоюдном творческом порыве. Но бывает и наоборот: какая-то идея полностью захватывает, и я начинаю сам искать, кто мог бы мне помочь ее реализовать. Какому пространству или коллективу она бы подошла. Так было, например, с пространством «Внутри». В общем, все бывает очень по-разному. 

Расскажите подробнее о вашем премьерном спектакле «Мадам Бовари». Какую задачу вы перед собой ставили и какие мысли и эмоции надеетесь пробудить у публики?

Я специально никого ни к чему не веду. Все мои работы объединяет то, что мы с актерами не существуем в отрыве от зрителя, мы в каком-то смысле ожидаем от них сотворчества. Сопереживания, сосуществования в едином, созданном всеми нами вместе пространстве чувств и идей. И в этом смысле мне важно, чтобы каждый находил что-то свое, выносил со спектакля очень личные и очень важные для себя мысли. 

Опять же, и для меня, и для труппы в каждом спектакле тоже есть что-то свое. Все, что мы делаем, это так или иначе связано с нами. Всегда есть какой-то контекст, в работе мы отталкиваемся от наших собственных личностей, от наших реальных человеческих историй. Все творчество рождается из нашей жизни. Поэтому мне сейчас было важно взяться именно за «Бовари». В свое время эта книга, как сейчас бы сказали, «взорвала» общество XIX века. В ней есть очень серьезный человеческий срез, я бы сказал, всеобъемлющий. И что самое пронзительное: там впервые человек показан как есть. То есть это такая страшная сказка, где человек предстает «во всей красе», так скажем. Без каких-либо геройских приукрашений. Просто человек. И даже больше — условно «плохой» человек стал вдруг объектом сочувствия. Неидеальный, несовершенный. Как любой человек. Особенно заплутавший, особенно в непростое время. Поэтому-то этот материал интересен именно сейчас, когда мы все запутались в гигантском клубке сомнений, страхов, претензий друг к другу, «сторон» и тому подобном. Мы своей работой тоже разоблачаем человека, как и Флобер, но мы точно так же полны сочувствия и принятия. Это сегодня очень важно.

СМИ много писали о спектаклях «Иваново детство», «Где ты был так долго, чувак?» и, конечно, о получивших «Золотую маску» «Ребёнке» Воронежского камерного театра и «Морфии» Псковского театра драмы им. А. С. Пушкина. О других работах говорили меньше. Есть ли лично для вас какой-то спектакль, который вы считаете незаслуженно обиженным вниманием? 

Да нет, мне всегда, кстати, как-то радостно, что публика в равной степени благодарно и с интересом принимает мои спектакли. Меня не беспокоит, что какой-то работе уделяют больше внимания, а какой-то меньше. Это моя профессиональная черта: я не могу выделить любимые спектакли, потому что для меня нет проходных работ. Каждый спектакль — отдельная история.

Я бы, может быть, обратил внимание не на конкретный спектакль, а на театр. Я начинал в городе Салават, и вот в Салаватском башкирском драматическом театре до сих пор играют мои первые спектакли: «Земляки», «Шукшин». И периодически я какие-то видео смотрю оттуда, и ребята ездят на гастроли, я это тоже отслеживаю. И это действительно достойные работы, раз по сей день не теряют актуальности и накала. Хорошие спектакли. Конечно, надо отметить, что их делают замечательные, мощные артисты. Увы, об этом почти никто не знает. Вот это жалко. 

Вы делаете постановки в разных городах. Накладывает ли город, в котором вы ставите пьесу, свой отпечаток на итоговый материал?

Накладывает. Во-первых, конечно, и материал выбирается, исходя из места, где он будет ставиться и играться, исходя из людей — актеров и зрителя. Я всегда от этого отталкиваюсь. Бывает даже, что приходит идея, и я сразу начинаю подбирать именно места, где она бы заиграла, где именно эта история прозвучала бы по-особенному. Плюс мне важно мое собственное самочувствие в том месте, в том городе, где предстоит работать. Были примеры, когда из городов просто хотелось убежать. Вот прям сломя голову. Не оглядываясь. Но там, честно признаюсь, и спектакли в итоге не получились. Пока из противоречий могу привести только Новосибирск. На удивление сложный оказался для меня город. Притом что со «Старым домом» все складывается как нельзя лучше, с театром мы сразу нашли друг друга, там все замечательно. А вот город… Я не могу сказать, что у меня в нем крылья схлопываются. Нет, это не совсем так. Но есть какой-то момент постоянного преодоления. Когда я ставил в «Старом доме» «Котлован», город откровенно давил на меня, мне приходилось с ним чуть-чуть бороться. И это, конечно, сказывалось на самочувствии и, может быть, даже и в спектакль отчасти пролезло, но, пожалуй, это единственная подобная история.

Важная веха вашей фильмографии и первый опыт в кинорежиссуре — работа над вторым и третьим сезонами сериала «Мир! Дружба! Жвачка!». Как отличается режиссерская работа в театре и в кино? 

Безусловно, отличия есть. В кино у тебя на площадке есть несколько шансов донести до актеров свое видение. Есть даже возможность что-то исправить, сделав новые дубли. Есть возможность увидеть картинку, собрать целое из этих кусочков. Потом, конечно, когда съемочный процесс закончился, сказали «Стоп, снято», ты уже отдаешь свое творение в вечность. Монтаж, запуск, назад дороги нет. Но до этого у тебя есть несколько шансов исправить ту или иную ошибку каким-то образом.

В театре все иначе. Ты создаешь мир, который потом будет жить без тебя. Конечно, и там, и там ты выстраиваешь какую-то композицию, выправляешь ее, выравниваешь. Но театр — живая структура от начала до конца. Тут нет никаких реперных точек. Начало съемки, конец съемки. Это живая материя, живая стихия, живая энергия, которая никогда не остановится, она будет перетекать и перетекать. Она будет развиваться, она не будет себя повторять. В этом уникальная специфика театра. Да, возможно, в какой-то момент спектакль, как любой живой организм, умрет. Что ж, всему приходит свое время. 

Работа в кино стала для вас скорее приятным опытом или все же непростым? Планируете ли вы еще снимать сериалы или фильмы? 

Ой, кино, сериалы, конечно, просто другая планета. Это был довольно стрессовый, тревожный, триггерный опыт, но все равно такой… бодрящий. Интересный и воодушевляющий. И да, я думаю, в кино еще будут работы. Сейчас есть несколько предложений, которые я рассматриваю, мы с командой ведем переговоры, там есть варианты и полного метра, и сериалов, но я пока не могу об этом говорить.

Удается ли выкроить время на то, чтобы сходить в театр не поработать, а посмотреть работы других режиссеров? Что из последнего большего всего задело за живое и почему?

В последнее время это предмет моих постоянных разговоров с друзьями и коллегами. Да, по долгу службы, как говорится, мне приходится ходить в театр. И слово «приходится» тут, к сожалению, неслучайно. Мне нужно видеть на сцене, в действии тех артистов, которые потенциально могут оказаться в моей постановке. Но беда в том, что мне ничего не нравится. Я плохой зритель, и мы все время говорим об этом и с друзьями, и на репетициях. Я оправдываю себя тем, что, наверное, придя на свой спектакль, я бы тоже остался сильно недоволен. Не знаю. У меня какая-то очень высокая планка, конечно.

После таких откровений сразу хочется спросить: вы сноб? Вы «поучаете» немного свысока в своих спектаклях? Или в каких вы отношениях с будущим зрителем?

В прямо противоположных. Совершенно другие у меня отношения со зрителем: это публика мой наставник, а не наоборот. Я ни в коем случае не пытаюсь кого-то поучать. Я, во-первых, и сам не люблю, когда мне начинают указывать, что думать и что чувствовать. Как будто пальцем по лбу стучат. А во-вторых, я абсолютно убежден, что ценность произведения искусства состоит в том, что оно может у каждого человека вызывать свои личные эмоции, что они могут каждому дать то, что нужно именно ему.

Как вы думаете, что делает современного режиссера модным или культовым в это непростое время?

Никогда не думал об этом. Мне кажется, это вообще какой-то очень условный конструкт. Модный… Культовый… Наверное, есть такое понятие, как узнаваемый почерк режиссера. Тут я хотя бы могу согласиться. И тогда, если тебе повезло и ты его нашел, если люди действительно его считывают, то многие могут тебя в некотором смысле «выбрать». Это будет означать, скорее, что зритель разделяет твои взгляды на эту жизнь. Ведь узнаваемый почерк — это, по сути, твой опыт. 

Беседовала Екатерина Алипова