Ковбой, похороненный в Кремле. Невероятная судьба «Большого Билла» Хейвуда — американца, навсегда оставшегося в истории Кузбасса

В 2026 году исполняется сто лет закрытию автономной индустриальной колонии «Кузбасс», и редакция A42.RU продолжает рубрику портретов колонистов, о которых не рассказывают детям в школе.

АИК — яркий эпизод истории региона. После революции и Гражданской войны более 700 левых идеалистов из Америки и Европы приехали в Кемерово, чтобы помочь Советской России поднять тяжёлую промышленность. Колония всего лишь за пять лет наладила угледобычу и быт, запустила коксохимзавод и электростанцию, добилась экономической эффективности — и была закрыта по политическим причинам. Успех американцев, голландцев и англичан стал неудобен на фоне неудач местных функционеров.

Договор концессии расторгли, большинство иностранцев вернулись домой, а история АИК «Кузбасс» подверглась если не вымарыванию, то многолетнему умолчанию. От узкого круга учёных она вернулась к широким массам только в 1980-х благодаря историку Евгении Кривошеевой и журналисту Владимиру Сухацкому, который делал радиопередачи, брал интервью у выживших колонистов и всю жизнь выступал с лекциями об АИК.

С 1991 года в Кемерове работает музей «Красная горка», посвящённый истории Копикуза и АИК «Кузбасс». Открыты постоянные экспозиции, проходят экскурсии, на сайте музея опубликованы хорошо иллюстрированные и подробные материалы. Поэтому большинство кузбассовцев в общих чертах знают историю колонии, вероятнее всего слышали об инженере Себальде Рутгерсе, автотехнике и профсоюзном лидере Герберте Кальверте, архитекторе Йоханнесе ван Лохеме. Другим колонистам достаётся меньше внимания, а ведь это интереснейшие персонажи.

Среди них — сутулый, кривой на один глаз гигант двух метров ростом, который половину сознательной жизни провёл в забастовках и тюрьмах, а последнюю её часть — в Кузбассе и в Москве. Сегодня мы рассказываем историю Уильяма Дадли Хейвуда по прозвищу «Большой Билл» — американского ковбоя, анархиста и профсоюзного лидера, который приехал в Кемерово строить коммунизм, а в итоге стал единственным иностранцем, похороненным в Кремлёвской стене.

1896 год. Потерял глаз и нашёл революцию

Уильям Хейвуд родился в 1869 году в Солт-Лейк-Сити. Его отец был погонщиком лошадей, а потом устроился шахтёром в горах Оквирр и умер от пневмонии, когда мальчику было всего три года.

Детство Билла было обычным для американского Запада тех лет: вместо школы — рудник, вместо игрушек — кирка. В девять лет он потерял глаз — в драке или несчастном случае, историки спорят. В 15 лет начал работать в шахте в Неваде, трудился на ранчо и ферме.

Во время работы в бригаде по заготовке сена в Парадайз-Вэлли он впервые принял участие в забастовке: вместе с коллегами ушёл с работы после того, как босс объявил о снижении зарплаты.

Потеря глаза сделала внешность взрослого Хейвуда незабываемой. Высокий — под два метра ростом, широкоплечий, с тяжёлым взглядом уцелевшего глаза, он внушал уважение даже самым отмороженным штрейкбрехерам. Позже, когда Хейвуд станет легендой профсоюзов, газетчики будут писать: «Если вы увидите этого человека в толпе, вы поймёте, почему рабочие идут за ним. Он выглядит так, будто сам вырублен из той породы, которую добывает».

В 1896 году Хейвуд вступил в Западную федерацию горняков. Это было полувоенное братство: шахтёры Дикого Запада вели настоящие войны с хозяевами рудников, вооружившись винтовками и динамитом. Хейвуд быстро выдвинулся, и не только как оратор (хотя говорил он так, что заставлял негодовать и плакать видавших виды мужиков), но и как организатор. К 1901 году он стал секретарём-казначеем ЗФГ.

1905 год. Рождение партии

В начале XX века американские профсоюзы были поделены на две неравные части. Была консервативная Американская федерация труда — для белых квалифицированных, «приличных» рабочих. А были все остальные: чернокожие, китайцы, батраки, сезонники, женщины. Ими АФТ брезговала.

Хейвуда такое положение бесило. В 1905 году он собрал в Чикаго учредительный съезд новой организации. Там, в огромном зале, рядом с ним сидели Юджин Дебс, социалист, пять раз баллотировавшийся в президенты США, и марксист-теоретик Дэниел Де Леон. Но главным был Хейвуд. Именно он, стуча кулаком по трибуне, говорил (его речь сохранилась): «Мы хотим объединить всех рабочих. Без разницы, какого цвета кожа, откуда они родом и есть ли у них диплом. Мы хотим одного: чтобы те, кто создаёт богатства, сами этими богатствами и владели».

Так родились «Индустриальные рабочие мира». Это был гибрид профсоюза и политической партии, с жёсткой структурой и радикальной программой. ИРМ не признавала компромиссов, не подписывала кабальных соглашений с хозяевами и верила в одну-единственную силу — всеобщую стачку, которая однажды сметёт капитализм.

1906 год. Едва не повесили за смерть губернатора

В 1906 году Хейвуд чуть не отправился на виселицу. Бывшего губернатора Айдахо Фрэнка Стюненберга, который использовал войска против бастующих шахтёров, взорвали в собственном доме. Власти арестовали Хейвуда и других лидеров ЗФГ, обвинив в организации убийства.

Процесс был громким. Вся Америка следила за историей одноглазого профсоюзного лидера, которого хотят повесить за то, чего он не делал. Защищал Хейвуда лучший адвокат страны Кларенс Дэрроу. Он построил защиту так, что присяжные рыдали. Хейвуда оправдали.

Из зала суда он вышел живой легендой. Рабочие по всей Америке теперь знали его в лицо: Большой Билл прошёл сквозь ад и не сломался. Он даже получил ещё одно прозвище — «Линкольн труда».

Примечательно, что, находясь под стражей в тюрьме штата Айдахо, Уильям Хейвуд был выдвинут Социалистической партией Колорадо в качестве кандидата на пост губернатора штата. На выборах он набрал более 16 тысяч голосов — около 8% от общего числа.

Звёздное время и арест

Следующие годы были звёздными для Хейвуда. Он организовывал знаменитую забастовку в Лоуренсе, в штате Массачусетс, где 20 тысяч текстильщиков — итальянцев, поляков, русских, сирийцев, — вышли на улицы. Большой Билл придумал гениальный ход: отправить детей бастующих в приёмные семьи в другие города, чтобы вся страна увидела, как богатые фабриканты морят голодом малышей. Забастовку выиграли.

Хейвуду приписывают ёмкое высказывание, отражающее его позицию по вопросу детского труда: «Худший вор — тот, кто крадёт время игр у детей». Эта цитата, широко использовавшаяся активистами, дополняет его образ не только как борца за экономические права рабочих, но и как защитника гуманистических ценностей.

Хейвуд организовывал забастовки шахтёров, был лидером «Колорадских трудовых войн» — серии конфликтов между рабочими и администрацией на шахтах в Колорадо, где погибли 33 человека.

В 1912 году Хейвуд вступил в Социалистическую партию Америки, но долго там не продержался. Его исключили за пропаганду саботажа и «прямых действий». Партийные функционеры в очках и галстуках не понимали: как можно призывать рабочих крушить станки? Хейвуд объяснял: если станки убивают людей, значит, их надо ломать.

Когда началась Первая мировая война, ИРМ выступила против войны. В то время как патриоты вешали на грудь флажки и шли убивать противников, «вобблис» (так называли членов ИРМ) заявляли, что это война капиталистов, а рабочим в ней делать нечего. Власти сначала терпели, но в 1917 году провели массовые аресты. Тысячи активистов оказались за решёткой. Генерального секретаря организации Хейвуда приговорили к 20 годам тюрьмы по закону о шпионаже, за подстрекательство к мятежу.

1921 год. Побег в Советскую Россию

Хейвуд сидел в тюрьме и ждал. Выход на свободу под залог давал ему последний шанс. Но выбор стоял жёсткий: или 20 лет за решёткой, что сулило верную смерть — здоровье Билла было уже подорвано, или побег из страны.

В 1917 году в России произошла Октябрьская революция. Для Хейвуда это было событие космического масштаба. Рабочие взяли власть! Из тюремной камеры он заявил: «Это то, о чём мы мечтали».

В 1921 году Хейвуда освободили под залог на время подачи апелляции. К тому времени он уже вступил в Коммунистическую рабочую партию Америки. Когда соратники предложили бежать в Советскую Россию, он согласился почти сразу.

Он нарушил условия подписки и нелегально покинул США. Американские газеты захлёбывались злобой: «Предатель сбежал к большевикам, чтобы возглавить мировую революцию». Впоследствии Хейвуд читал это и только усмехался.

Большой Билл плыл через океан в страну, где, как он думал, его мечты наконец-то сбудутся.

Москва. Встреча с Лениным. АИК

В России Хейвуд стал советником большевистского правительства по делам профсоюзов и работал в Международной организации помощи борцам революции (МОПР). Неоднократно общался с Лениным, лично они познакомились ещё в 1910 году на конгрессе 2-го Интернационала в Копенгагене.

В Москве Хейвуд встретился с голландским инженером Себальдом Рутгерсом и американским профсоюзным деятелем Гербертом Кальвертом. У них возникла идея: помочь разрушенной Гражданской войной России не просто деньгами, а квалифицированными рабочими, инженерами, техниками. Так родился проект автономной колонии в Сибири.

Ленин инициативу поддержал. 25 декабря 1921 года Совет Труда и Обороны подписал договор о создании Автономной индустриальной колонии «Кузбасс». Колония получала в самостоятельное управление Кемеровский рудник, строящийся коксохимический завод и 10 тысяч гектаров земли. Взамен колонисты обязывались привезти современное оборудование и поднять производство. Иностранцы должны были проработать не менее двух лет, жить по законам РСФСР и подчиняться постановлениям Совета труда и обороны.

Хейвуд, Рутгерс и Кальверт стали лицами проекта. В Нью-Йорке, на Бродвее, открылся вербовочный пункт. Плакаты обещали первопроходцам Сибири шанс показать миру, «на что способны свободные рабочие».

1922 год. Американец в Кузбассе

Весной 1922 года первые эшелоны с энтузиастами прибыли в Кузбасс. Реальность оказалась жёстче рекламных проспектов: вместо благоустроенных домов — палатки, вместо перспективного производства — разруха. Местное население — настороженные мужики, которые не понимали, чего эти странные иностранцы тут забыли.

Хейвуд прибыл в Кемерово 9 июля 1922 года и до приезда Рутгерса недолго выполнял обязанности директора АИК. Он руководствовался принципами ИРМ — равенства и братства. Часы работы устанавливались каждый день путём голосования, дискуссии проводились даже по техническим вопросам, а зарплату Хейвуд выдавал из своего кармана всем поровну.

Поселился Хейвуд в доме управляющего — сегодня там музей «Красная Горка». Директором колонии был Рутгерс, инженер и прагматик. Хейвуд же стал душой и символом. Для сотен американских и европейских шахтёров, лесорубов, строителей он оставался тем самым Большим Биллом, который прошёл чикагские суды, не боялся хозяев рудников и верил: рабочие могут всем управлять сами.

На плечи Большого Билла легло много забот. С утра до вечера он пропадал на стройке. Надо было срочно строить жильё, организовывать питание. Мешал и языковой барьер: многие колонисты, например финны, не говорили по-английски.

Несмотря на это, дело двигалось. За несколько месяцев построили двухэтажный деревянный дом, а в нём — общественную столовую.

Большой Билл ходил по колонии — сутулый, огромный, с угрюмым прищуром. С ним советовались, ему жаловались, у него искали поддержки. Хейвуд говорил мало, но каждое его слово ложилось на подготовленную почву.

Из воспоминаний Рутгерса: в первые дни, приехав в Кемерово, он стал свидетелем любопытного эпизода. Хейвуд сидел на сваленных в кучу досках, держал в руках карандаш и лист бумаги. Сделав отметку, он достал из пачки денег несколько купюр и протянул стоящему рядом рабочему, а затем следующему в очереди и так далее: рабочий рабочему выдавал зарплату! По мнению историков, в этом проявлялась ненависть ирмовцев ко всяким остаткам буржуазного мира — своеобразный анархизм.

Хейвуд убеждал людей не сдаваться, терпеть, работать. «Сибирь — это новый фронтир, — говорил он. — Мы здесь строим не просто завод, мы строим новый мир».

Впрочем, позже Рутгерс охарактеризовал административные способности Большого Билла жёстко: «Хейвуд был хорошим оратором, но он не имел никакого понятия об управлении производством».

Тракторы, кукуруза и сирень

За пять лет колония сделала невероятное. Шахты Кемеровского, Прокопьевского и Киселёвского рудников реконструировали и электрифицировали. В 1924 году заработал первый в Сибири коксохимический завод. В забои пошли врубовые машины, отбойные молотки, у шахтёров появились головные светильники — вещь по тем временам фантастическая.

На поверхности американцы завезли 11 тракторов и создали первую в регионе механизированную ферму. Начали сеять в Сибири кукурузу и озимую пшеницу. Посадили сирень и шиповник — эти кусты до сих пор цветут в старых районах Кемерова.

Голландский архитектор Йоханнес ван Лохем, приглашённый Рутгерсом, спроектировал и построил целые кварталы благоустроенных домов — с водопроводом и центральным отоплением. Это были первые в СССР рабочие посёлки такого уровня. Местные жители прозвали их «американскими домами» или «колбасами» — за вытянутую форму.

1926 год. Конец колонии

К 1925 году колония вышла на прибыль — около миллиона золотых рублей в год. Успех иностранцев стал костью в горле у местных партийных и советских функционеров. Как это так: какие-то американцы приехали и добились такого успеха? Да ещё сами распоряжаются прибылью, сами устанавливают трудовой распорядок, у них какие-то собрания, дискуссии, выборы?

Началось давление. В 1923-1925 годах колонии навязали новые, убыточные шахты в Ленинске-Кузнецком и Прокопьевске. Финансы АИК затрещали по швам. Государство требовало унификации, подчинения, отчётов. Автономия, прописанная в договоре 1921 года, превратилась в фикцию. Для Хейвуда это был страшный удар. Он, и без того больной — сказывались годы тюрем и тяжёлой работы — окончательно потерял здоровье. По настоянию врачей он покинул Кузбасс и вернулся в Москву.

В 1926 году договор расторгли, колонию ликвидировали. Большинство иностранцев уехали.

Последние годы Большого Билла

Последние пять лет жизни Хейвуд провёл в Москве. Жил в гостинице «Люкс», где селили иностранных коммунистов, работал в Международной организации помощи борцам революции, писал мемуары.

Большой Билл сильно тосковал по Америке. Рассказывают, что иногда он выходил на улицу, садился на скамейку и смотрел на прохожих. Москва конца 1920-х годов была уже не той, какой он увидел её впервые. Закончился НЭП, начиналась эпоха великого перелома. Хейвуд чувствовал себя чужим, сказывался и языковой барьер.

Большой Билл много пил. Врачи говорили: нельзя — диабет, острая сердечная недостаточность. Пациентом занимались ведущие специалисты СССР, включая главного кардиолога профессора Плетнёва. Но американец не слушал советы, продолжая глушить тоску и разочарование крепким алкоголем. Он видел, как сворачивают свободы, ради которых он ехал сюда. Он спорил с советскими функционерами, называл их бюрократами и болтунами. Ему отвечали: «Товарищ Хейвуд, вы не понимаете наших условий».

Уильям Дадли Хейвуд умер 18 мая 1928 года. Ему было 59 лет. Причина — кровоизлияние в мозг.

Советское правительство решило: такой человек не может лежать на обычном кладбище. Его прах разделили на две части, и первую похоронили в Кремлёвской стене. Он стал единственным американцем, удостоенным этой чести. Вторую половину, согласно последней воле самого Хейвуда, развеяли у памятника казнённым рабочим на Вальдхеймском кладбище в Чикаго.

В Кемерове о Хейвуде напоминает музей «Красная Горка». В доме, где он жил, сейчас экспозиция, посвящённая истории АИК. Там есть его фотографии, документы, личные вещи. Экскурсоводы рассказывают историю о том, как гигант из Невады приехал в Сибирь строить коммунизм, как работал, как уехал умирать в Москву.

В 1980-е историк Евгения Кривошеева написала о Хейвуде книгу «Большой Билл». Это история человека, который всю жизнь искал справедливость и нашёл её там, где меньше всего ожидал. Книга не оцифрована, но её можно найти в библиотеках.

В Америке о Хейвуде помнят меньше. Для политического мейнстрима он был предателем, сбежавшим к «красным», но для левых активистов — героем, символом несгибаемой борьбы. В 2010-е годы в США вышло несколько книг о «вобблис», и имя Хейвуда снова зазвучало.

Осталась память о нём и здесь, в Кузбассе. В домах, которые он помог построить. В угле, который когда-то добыли под его присмотром. В сирени, которая цветёт в Кемерове каждую весну.