Жизнь… «бухта-барахта»
Мунир Кунафин
Родился в 1971 году. Писатель, журналист, член Союзов писателей РФ и РБ. Главный редактор республиканского литературно-художественного журнала «Агидель». Заслуженный работник культуры РБ, обладатель Гран-при межрегионального поэтического фестиваля «Родники вдохновения» (г. Белебей, 2005), Гран-при конкурса прозы на грант Главы Республики Башкортостан «Новые горизонты» (2015), лауреат Всероссийского литературного конкурса короткого рассказа им. В.М. Шукшина «Светлые души» (г. Вологда, 2010). Живёт в г. Уфе.
В жаркие летние дни нас, участников семинара молодых писателей, отправили на целую неделю по деревням. Посоветовали изучить жизнь, чтобы в произведениях были реальнее описаны человеческие судьбы, отображена действительность.
Колесим по одному из лесостепных районов. Обустроились в школе-интернате, ходим по деревне, изучаем жизнь. А по вечерам то у костра, то в укромных комнатёнках обсуждаем увиденное и услышанное. По правде, в такие жаркие летние дни деревенских и поймать-то непросто. Многие из них заняты – кто на сенокосе, кто на речке. Да ещё и не каждый раскроет свою душу. Надо предварительно поговорить, универсальной «отмычкой-смазкой» пройтись по усам, и, только найдя общие темы, общих знакомых, можно войти во внутренний мир собеседника. Как говорит наш руководитель Зиннур-агай, «бухта-барахта» – получасовое хождение вокруг да около – не приведёт к интересной истории, а наоборот, уведёт в пустую искусственную перепалку. Наверное, действительно так.
С Буранбай-агаем я тоже где-то полчаса… «бухта-барахта». Его я встретил на улице. В полдень он вёл на поводке лошадёнку. Невзирая на жару, был в толстом трико и пиджаке. А на лацкане пиджака значок – ромбик. С окончанием университета такой же ромбик могу носить и я.
В руке кнут. Немножко наклонится и медленно вышагивает вперёд. Сзади кляча неустанно машет хвостом и качает головой. Они так гармонично дополняют друг друга. Уберёт он руку от поводка, и лошадь встанет, не будет лошади, и он сразу превратится в призрак. А я, без пяти минут писатель, с фотоаппаратом в руке и маленькой сумочкой за плечами ожидаю их на перекрёстке двух улиц.
– Здравствуйте, – протягиваю руку и ощущаю крепкое рукопожатие привыкшего к труду человека.
– Пока здоров. Вроде тебя видел, вроде нет. Может, в телевизоре? – улыбнулся старик. И вдруг заблестели капельки пота на глубоких морщинистых бороздах его лица, похожего на старую истрёпанную книжку.
– Зачем ведёшь лошадь на поводке, агай? – Сказать «бабай» не решился, вдруг обидится. – Тебе как раз надо сидеть наверху, в мягком возу.
– Я по-джигитовски. Иначе лошади будет тяжело. А ты-то сам кто будешь?
– Писатель я. Вот приехал к вам.
– Что ли ищешь золото?
– Да. Ищем в памяти народной и золото, и медь. Думал, что вы расскажете какую-нибудь интересную историю, вот и остановил. Давайте познакомимся, – и назвал себя. Он достаточно долго рассматривал меня. Показалось, что и кляча его делает то же самое. Во взглядах и лошади, и хозяина мне почудилась тоска. Но потом убедился, что это первое впечатление было неверным. Бабай оказался шутливым и владел метким словом.
– Со дня рождения уже 67 лет зовут Буранбаем, – промолвил он. – История, говоришь, – ткнул пальцем в лоб. – Если правильно нажать на точку компьютера, можно что-нибудь вспомнить. Стой, подожди-ка.
«Далеко не уходи, я поговорю с начальством. Иди, подёргай траву» – с такими словами он отпустил лошадь на зелень улицы. Не опутал, просто бросил поводья через шею, закрепил, погладил по голове, потрепал по холке и отпустил.
Мы примостились к куче брёвен возле одного из домов. Он говорил с охотой.
– В ваших краях такая же засуха? Трава вся выгорела, сена в этом году нет. Пришлось закупить три стога в соседнем хозяйстве. Дорого, но двум моим овечкам хватит спокойно перезимовать.
– А лошадь? – Смотрю на усердно щиплющую траву и фыркающую лошадку.
– Она же сына моего… была. Осталась мне. Хоть хромает, но животное сильное, послушное… Собеседник мой. Себя точно прокормит.
– Кто себя прокормит, сын, что ли?
Буранбай-агай вдруг с удивлением посмотрел на меня. Долго смотрел. Как будто хотел спросить, почему я ничего не понимаю…
Более-менее познакомились. Вроде не «бухта-барахта». Узнал, что есть сын, жена, пара овечек и одна лошадка. Выяснил, что имеет родственную с лошадью душу. Похоже, можно приступить к основному занятию.
– Начали. Может, вспомним какую-нибудь историю? – Положил перед собой блокнот и ручку. Бабай будто сразу посерьёзнел. Матерчатым головным убором тщательно погладил-протёр шею, лицо, лоб. После недолгой тишины мой знакомый заговорил:
– Вспомнил. Та-ак. Хотел про сыновей, но лучше про другое… Это произошло в начале прошлого века в наших краях.
– Понятно. Пишем. Эта история произошла в начале прошлого века, в 1900-х годах. – И, двигая ручкой, показываю, что всё зафиксировал. Пусть сразу поймёт важность нашего занятия.
– Да-а, один абзый пилил брёвна на доски. Наверно, знаешь, что в старину это было занятие очень тяжёлое. Пилорам тогда не было. Электричества нема. Огромные толстые брёвна поднимали наверх с помощью лошадей.
– А куда это – наверх? Хочется понятнее и подробнее.
– Как это называлось раньше, не помню. Напиши просто «лежанка». – А сам при этом прислушивается к довольному фырканью лошади. – Вкусна ли травушка? Ешь дружок, ешь. Хотя трава пыльная, наверное. Всё же улица, я сейчас… Вот с такой, – тянет по сторонам до предела руки, – длинной, с крупными зубами поперечной пилой один – сверху, снизу – другой, тянут и тянут. Попробуй пропили бревно в длину. До чёрного пота, до изнеможения души будешь мучиться. Пока дойдёшь до конца. Такие вот доски. Один из наших решил продать свои доски в далёких оренбургских краях. А ехать-то трое-четверо суток. Надеялся, что в степной стороне такой товар будет нарасхват.
– У каждого времени свой товар и свои торговцы, – вставил я.
– Какой торговец? Надо же жить, растить детей. Вот и мы вырастили двух сыновей… Но покупателей нет. День стоит на базаре, второй. Уже изрядно подустал. Не потащишься же гружёной подводой обратно. Вот и поменял доски на 12 арбузов.
По-своему решаюсь подливать в костёр беседы керосина.
– А зачем ровно 12? А не 11 и не 13?
Собеседник вскипел.
– Слушай внимательно. Если 12, значит, 12. И в году 12 месяцев, а никак не 13. История об этом умалчивает. Зна-ачит, поменял на 12 арбузов. Решил удивить всю деревню диковинной пищей.
– В ваших краях наверно арбузы не росли, – вмешиваюсь робко.
– Какой арбуз? В те времена даже картошка была редкой пищей. Пошли дальше. Разбойники не встретились, волки не напали. Пока ехал, в мозгах у абзыя зародилась отличная мысль: продам-ка я арбузы в Белорецке, это от нас 70 километров, и… – замолк. Посмотрел на лошадь.
Я с нетерпением:
– И…
– И продал. Эту невиданную пищу раскупили сразу.
Бабай опять замолк. Почему-то взглянул на бревно.
– И всё? – спрашиваю с удивлением: а всё ли у него в порядке с головой?
– Да мы ещё и не начинали.
– А что не начинали?
– Вчера дети… да и сватья. Ну это другая история... Та-ак, где же мы остановились?
– Продал в Белорецке арбузы. – Я обрадовался, похоже, есть продолжение.
– Нет, не продал.
– Ка-ак? Только что сказал, что продал арбузы.
– Абзый поменял 12 арбузов на двух козлят.
– Мог бы оставить семье хоть один. Арбуз, имею в виду.
– Мало ли что может быть в этом мире. Живёшь, живёшь ради детей… Значит, так договорились.
– Дальше, дальше?
– Да-альше. Погрузил двух козлят и поехал домой.
Наконец-то вроде завершилось. Так что же хотел сказать бабай? Преодолев огромные расстояния, поменял целый воз досок на двух козлят. Ни разбойников тебе, ни волков. Неинтересно, нет здесь реальной жизни. «Бухта…» Нарушив тишину:
– Всё, что ли?
– Ох, и обрадовались и старушка, и дети. Как будто арбуза наелись. Будут пух, молоко, мясо… Но…
– Но… – на душе стало тревожно.
Бабай долго смотрел на меня грустными глазами. Очень уж тосклив был его взгляд. Явно болен.
– Но… ты же знаешь, что в наших краях дремучие леса. И чего только нет в этих дебрях.
– Давай. Скажи же наконец.
Бабай привстал:
– Так вот. Двух подросших за лето козлят взял и съел осенью волк. Это жизнь! Ладно, будь здоров, – сказал и направился к лошади.
Я крикнул вослед:
– Мне плакать или смеяться?
Лошадь и бабай вновь подошли ко мне.
– И смейся, и плачь. Это же жизнь. Я не плачу, высохли слёзы. Будь.
Он ушёл. Сам впереди, сзади лошадь. То ли что-то напевал, то ли беседовал с другом. В ушах как будто звучал его голос, еле-еле и долго-долго.
Вечером собрались в школе-интернате. Поужинав, начали обсуждение: как провели день, с кем встречались, какие услышали истории… При беседах обязательно присутствуют Зиннур-агай и представитель данного села. Они нас поправляют, дают советы. Даже вносят добавки и уточнения к некоторым из услышанных историй.
– С кем встретился ты? – спросила деревенский библиотекарь Залифа-апай. Она у нас была и завхозом, и поваром.
– Фамилию не знаю. Сказал, что Буранбай-агай. Собеседник интересный, но понять трудно… – только начал было, но она меня прервала.
– Это агай в стареньком пиджаке и с лошадью?
– Да, он самый.
– Он тронут умом. Больной... С женой вырастили двух сыновей. Один из них вернулся с первой Чеченской войны в цинковом гробу. На второго позапрошлой весной напала волчья стая. Он возвращался с калыма из соседней деревни. Лошадь вырвалась. Его же… опознали только по разодранной одежде. Агай был учителем географии. Теперь совсем тронулся. Целыми днями бродит по улице, разговаривая с лошадью. Что же он поведал тебе?
Я засмущался. Не знал, что же мне сказать в ответ. В глотке застрял огромный ком. Вот откуда «это же жизнь»…
– Так, ничего серьёзного. В основном про двух козочек. Короче, «бухта-барахта», – выдавил я из себя.
Перевёл с башкирского Тимир Ниатшин