"На каком основании?". Женщина, у которой уничтожили 200 голов скота, прорвалась к министру сельского хозяйства, но он предпочел убежать

Массовое уничтожение домашнего скота в Новосибирской области получила новое, уже почти символическое продолжение. Министр сельского хозяйства региона Андрей Шинделов, к которому на личный прием пришла жительница села Новоключи Светлана Панина, предпочел не объясняться с ней по существу, а, по словам самой женщины и по сообщениям телеграм-каналов, попросту ушел от разговора.

Для людей, которые за последние недели лишились хозяйства, это выглядело не просто как чиновничья грубость, а как наглядный ответ всей системы: животных уже нет, документы никто не показывает, а разговаривать с теми, кто остался без средств к жизни, власти явно не готовы.

Если вы хотите всегда быть в курсе всех самых последних новостей - рекомендуем подписаться на наш ТГ-канал

Светлана Панина утверждает, что 12 марта ветеринарные службы уничтожили весь ее скот, воспользовавшись тем, что ее не было дома. По данным, которые приводят СМИ, речь идет почти о двухстах животных: 150 баранах, 40 коровах, семи козах, трех верблюдах и двух поросятах.

Панина говорит, что никаких документов ей не предъявили.

Более того, перед убоем животных, по ее словам, их даже не взвешивали, хотя компенсацию чиновники обещали рассчитывать именно по живому весу — по 250 рублей за килограмм. Уже в этой детали заключено главное раздражение людей: государство требует доверия и покорности, но само не считает нужным соблюдать даже ту процедуру, на которую потом будет ссылаться.

За два дня до визита к министру, 14 марта, Светлана Панина уже выходила с одиночным пикетом к зданию правительства Новосибирской области. Она обращалась к губернатору Андрею Травникову, надеясь хотя бы на публичный разговор. Но губернатор к ней не вышел. Тогда женщина решила идти дальше - в приемную министра сельского хозяйства, поскольку именно региональный Минсельхоз сегодня является тем ведомством, которое ассоциируется у людей со всей этой кампанией по изъятию и уничтожению скота.

По ее словам, в приемной сначала пытались сослаться на плотный график чиновника. Потом, как сообщают медиа, секретарь дала понять, что в случае «эмоционального поведения» будет вызвана охрана. Но Панина все же сумела попасть к Шинделову. Встретившись с министром, она потребовала показать постановление, на основании которого у нее изъяли и уничтожили животных. В ответ, как утверждает сама женщина, министр не стал ничего объяснять и просто пошел по коридору прочь, бросив на ходу фразу:

«Я не лишал [вас хозяйства]».

После этого охранник предложил ей решать вопрос в обычном бюрократическом порядке — записаться на прием через «Госуслуги».

В эмоциональном монологе, который Панина после этого адресовала чиновнику, звучало уже не только возмущение, но и почти отчаяние. Она говорила, что через месяц ей нечем будет платить за свет, что она останется без средств к существованию, и что власти сначала забрали скот без документов, потом вызвали силовиков, а теперь даже не хотят смотреть в глаза тем, кого фактически оставили без хозяйства.

Между тем история Паниной - лишь один из самых заметных эпизодов более широкой кампании, которая с начала марта идет сразу в нескольких регионах. По данным федеральных и региональных СМИ, животных изымают и уничтожают в Новосибирской, Пензенской областях, в Алтайском крае и ряде других территорий. Формальное объяснение - борьба с пастереллезом и бешенством.

Власти утверждают, что ситуация вызвана эпизоотической угрозой, а сами вспышки связывают с тяжелой зимой. В новосибирском Минсельхозе, в частности, заявляли, что из-за аномального количества снега дикие животные стали выходить к селам в поисках корма и могли заразить домашний скот. В Россельхознадзоре добавляли, что перепады температуры и холод ослабили иммунитет животных.

На бумаге эта версия выглядит стройно. Но на земле, в селах, где у людей изымают коров, телят, баранов и коз, она вызывает все больше вопросов.

Главный из них остается прежним: почему хозяевам не показывают результаты анализов и документы, подтверждающие диагноз? Именно это сегодня повторяют фермеры и владельцы личных подсобных хозяйств практически во всех точках конфликта. Люди утверждают, что их животные внешне были здоровыми, ели, пили, вели себя обычно, а решение об уничтожении принималось как будто в закрытом режиме, без права на спор и без возможности получить независимое заключение.

Масштаб проблемы уже трудно назвать локальным.

В одной только Томской области, по официальным данным, пастереллез выявили более чем у тысячи животных, и все они были уничтожены. В Новосибирской области официально говорят о десятках населенных пунктов, где подтверждены случаи коровьего бешенства и пастереллеза.

Член аграрного комитета Госдумы Ренат Сулейманов прямо назвал ситуацию чрезвычайной и признал, что четкой, исчерпывающей и понятной обществу информации от уполномоченных органов по-прежнему нет. А там, где нет понятного объяснения, неизбежно начинают рождаться слухи - вплоть до разговоров о ящуре и о том, что власти скрывают истинный масштаб ветеринарной проблемы.

Для местных жителей, впрочем, все эти диагнозы часто звучат одинаково страшно по одной простой причине: итог один - скот у людей забирают и уничтожают. И если для больших агрохолдингов это может означать убыток, который потом попытаются закрыть за счет оборота, то для частного подворья это нередко означает крах всего уклада жизни.

Особое возмущение вызывает и размер компенсаций.

В Пензенской области, как сообщалось, за изъятых животных обещали платить по одной схеме, в Козихе - по другой. В одном месте фигурировали 170 рублей за килограмм, в случае Паниной - 250 рублей. Но даже эти цифры для людей не выглядят справедливыми.

• Во-первых, потому что они не всегда понимают, как именно рассчитывается вес и кто его фиксирует.
• Во-вторых, потому что рыночная стоимость мяса и самого животного в живом хозяйственном обороте зачастую выше.
• А в-третьих, потому что речь идет не просто о килограммах, а о потере возможности дальше держать хозяйство.

На этом фоне неудивительно, что люди переходят от жалоб к более заметным формам сопротивления. Они записывают обращения к президенту, выходят на пикеты, собирают подписи под письмами в федеральный Минсельхоз, пытаются достучаться до прокуратуры, губернаторов и следственных органов.

В некоторых селах жители перекрывали дороги, вставали у блокпостов и буквально не давали вывозить животных без объяснений. Там, где сопротивление было заметным, процесс иногда замедлялся. Там, где люди оказывались в одиночестве, решение исполнялось быстро и жестко.

В Новосибирске 12 марта задержали журналиста «Народного телевидения Сибири» Ивана Фролова, который одним из первых начал освещать историю с изъятием скота под предлогом карантина. Позже его отпустили, но сам факт задержания оказался красноречивым. Вслед за этим красноярский журналист Дмитрий Полушин сообщил, что его вызвали в МВД по статье о злоупотреблении свободой массовой информации. То есть в ситуации, где от властей ждут прозрачности и документов, внимание силовиков почему-то смещается в сторону тех, кто задает вопросы и выносит проблему в публичное поле.

Тем временем 10 марта Следственный комитет все же начал проверку по статье о халатности в отношении должностных лиц новосибирского Минсельхоза.

Поводом стали обращения жителей Козихи. Это, безусловно, важный шаг, потому что впервые речь пошла не о том, чтобы проверить самих протестующих, а о возможных нарушениях со стороны чиновников. Но пока это только проверка, а не ответы на вопросы, которые люди задают уже не первую неделю.

Главный из этих вопросов звучит предельно просто: может ли государство прийти в дом, уничтожить все хозяйство, ничего толком не объяснить, а потом еще и убежать от человека по коридору министерства?

С формальной точки зрения чиновник, возможно, не обязан вступать в эмоциональную перепалку. С человеческой — именно здесь и проходит граница между бюрократией и ответственностью. Потому что если министр, к которому приехала женщина, лишившаяся почти двухсот животных, не может не то что решить ее вопрос, а даже остановиться и показать документы, то проблема уже не только в пастереллезе, карантине или компенсации. Проблема в том, как устроен сам разговор власти с людьми.