Жестокий подарок

Сергей Белозёров (1948–2002)

Родился в 1948 году на Дальнем Востоке, где служил в лётном полку его отец. Через некоторое время Белозёровы переехали в Белоруссию, а затем в Тулу, которая стала настоящей родиной Сергея. Печатался как поэт в основном в местных тульских и иркутских газетах, отдельные публикации – в журналах «Сибирские огни», «Нева», «Огонёк», в сборниках издательства «Молодая гвардия» и Приокского книжного издательства, альманахе «Оттепель». В 1983 году был отправлен в ссылку на станцию Зима Иркутской области. За ним в Сибирь добровольно последовала его беременная возлюбленная, будущая жена поэтесса Ольга Подъёмщикова (1961–2000). В 1989 году в Туле вышел первый и единственный прижизненный поэтический сборник Белозёрова «Словарь далей». Работал военкором на войне в Приднестровье, где едва не расстался с жизнью, был контужен, получил многочисленные травмы. Умер в 2002 году в Туле на 55-м году жизни. Посмертно стихи опубликованы в «Российской газете», в журналах «Арион» (Москва), «Новый мир» (Москва), «Нёман» (Минск), «День и ночь» (Красноярск), «Фома» (Москва), альманахах «Иркутское время» (Иркутск), «Тула», «Этажи» (Москва), антологии военной поэзии «Ты припомни, Россия, как всё это было» и других изданиях. В 2021 году в Москве издана книга прозы, писем и стихов Ольги Подъёмщиковой и Сергея Белозёрова «Зима». Судьбам Ольги Подъёмщиковой и Сергея Белозёрова посвящён поэтический спектакль «Любовь без парашюта» (инсц. – Н. Дунаева, реж. – А. Куликова), который идёт на театральных площадках Москвы и других городов России. В стихах Сергея Белозёрова отчётливо отразилась как судьба мальчишек послевоенного поколения, так и всей нашей огромной страны. В 2023 году поэту могло бы исполниться 75 лет, но его уже 20 лет как нет с нами…

Вступление

Когда улягутся тревоги,

когда подступит тишина,

стою у синего порога,

у растворённого окна.

и мне мерещится, что где-то,

в глухом углу календаря,

запахнет порохом планета,

мир не дотянет до утра,

труба всплакнёт в начале марша –

ведь мы не властны над трубой.

И мне придётся встать пораньше,

проститься наскоро с тобой.

И на плечах нести, как солнце,

как непогасшую звезду,

как высочайшие погоны,

твоих ладоней теплоту…

…Умоюсь стынущей капелью

под водосточною трубой,

стряхну вчерашний день с шинели

и выйду в мир.

И грянет бой!

Отбой

В казарме – потолок с глазами:

Две синих лампочки зажгут –

И голубыми парусами,

Качаясь, стены поплывут.

Отбой – и то созвучен бою,

Но в этой тихой синеве

Казарма кажется избою,

В которой много сыновей.

И даже треньканье простое

Прижившегося здесь сверчка

Звучит, как будто бьёт в подойник

Тугая струйка молока...

* * *

Я жив.

Но смутное чувство вины

сидит во мне, как свинец:

мой отец вернулся с войны,

а братья его – нет.

Они вшестером остались там,

где небо – как рваный картон,

где на человека прёт танк

сплошным разинутым ртом.

И нерождённые их пацаны,

как тени, мне застят свет:

мой отец вернулся с войны,

братья его – нет.

Семь жизней,

семь жизней мне надо прожить:

свою

и ещё шесть,

в семь стежков ежедневно шить

жизни жёсткую жесть.

Кто скажет, как честно дойти до конца

моих нескончаемых лет?

Нет у меня теперь отца,

старшей родни нет…

Но всё равно не проходит и дня,

чтоб не послала мне горький привет

вся многочисленная родня:

те, кого не было.

Те, кого нет.

* * *

Со станции мы шли сосновым бором.

Двоюродные братья, горожане,

При виде шишек, ягод, мухоморов

От радости едва ли не визжали.

Я усмехался этому тайком.

Мне этот бор годами будет сниться,

За окнами являться, что ни вечер,

Но позабудут сойки и синицы,

Как звать меня,

как окликать при встрече,

А я тогда не думал о таком.

Я просто был большим и добрым богом,

Когда мы шли сосновым медным бором,

И братья обмирали, задыхались,

Как будто синяков своих касались

Позеленевшим медным пятаком.

Склонюсь над длинным рядом тополиным,

Ведь окна – вровень с журавлиным клином,

А лиственным и птичьим разговорам

Обучен я у Веремеек бором…

Сметает дворник листья под окном.

* * *

Исступлённо поют инвалиды.

Отрешённо старухи молчат.

Помнит Родина зло и обиды.

Не обучена их вымещать.

В голубых и оранжевых куртках

утром немцы к заводу идут.

Белобрысые Гансы и Курты

набираются опыта тут.

И сосед, мужичонка курносый,

растворивший осколок в крови,

говорит им:

– Здорово, геноссы!

Если пиво у бабушки Розы

будет –

ты меня, Фриц, позови!

Футбол

Я вспоминаю старый стадион,

где были Кузя, Сокол и Лимон –

короче, все ребята, кто играл

за сборную завода «Арсенал».

Сосед, как на работу, приходил

на стадион: болел, игру судил,

он, может, сам играл бы – да не мог,

поскольку он с войны пришёл без ног.

По бровке ковылял, свистел, бурчал,

а главное – подножек не прощал,

кричал, срывая голос: «Дуболом!» –

и с поля гнал, пугая костылём.

За водкой посылал, давал курить,

а всё же, что о нём ни говорить,

умел судить нас и за нас болеть,

когда нам было по пятнадцать лет.

В те годы много было чудаков,

их лично знали Жуков и Чуйков,

наверно, худо было бы без них

всем нам,

кто в жизнь вошёл в сороковых.

* * *

Мне подарили так жестоко

и тьму земли, и свет небес,

и хирургический разрез

от Бреста до Владивостока.

Как будто располосовали

на день и ночь, на жар и лёд

меня, и всё произойдёт

от происшедшего вначале.

Как бы железная дорога

припала шпалами к лицу,

и гром над головой, к концу –

от Бреста до Владивостока…

Подготовил Андрей Коровин