«Я не верю в «кураторов», которые по заданию Госдепа убивают наших детей» (18+)

— Мы называемся группой «Мониторинг актуального фольклора», но занимаемся, по сути, неотложной антропологией. Когда в современной России в условиях, как правило, города возникают какие-то напряжения, конфликты. И очень часто они возникают в связи с социальными сетями. Про «группы смерти» мы знали — мы за такими историями приглядываем. Один из наших исследователей — он в них состоял.

— До публикации «Новой»?

— Ну незадолго до, совсем незадолго. В мае 16-го года наш исследователь был во всех этих «группах смерти» числом, по-моему, 50 или 51. А дальше получилось, что часть этих групп получила название «группы смерти». И мы наблюдали, что там происходит, а главное — как они меняются после статьи. То есть нас интересовало взаимодействие между той виртуальной реальностью и моральной паникой, которая возникла под влиянием публикации.

— Можете для наших читателей объяснить, что такое моральная паника?

—  Это перевод английского термина moral panic.

Проблемы в обществе возникают всегда. Но, как правило, общество вырабатывает внутри себя какие-то социальные механизмы решения проблем. Но иногда бывает, что общество не хочет решать проблему, а назначает виновными некоторую группу людей. Это может быть этническая группа — евреи, кавказцы, это может быть группа выдуманная — ведьмы, воображаемая группа врагов. Или социальная группа — наркоманы, рокеры, подростки, все, что угодно.

Дальше общество мобилизуется и каждый член общества говорит другому: «Да-да-да, евреи — они ужасны. У них и носы длинные, и они много зарабатывают, и дома у них слишком хорошие. А мы-то зарабатываем меньше, и наша послевоенная Германия плохо устроена». И друг друга убеждают в том, что вот эта группа — она плоха.

Дальше сообщество начинает договариваться внутри себя — это очень важный момент — об изменении морального консенсуса, чтобы избавиться от угрозы. Врага изгнать, евреев убить, ведьм сжечь.

Моральная паника потому и называется моральная, потому что в ее основе есть низовое изменение морального консенсуса. Мы между собой решаем, что мы по-другому должны себя вести по отношению к врагу.

У этой паники существует три основных типа агента, то есть три основных источника, которые могут ее развивать. Это может быть паника, идущая с уровня grassroots, буквально с уровня травы. Например, в 60-70-е годы в Штатах развивалась страшная паника во время Хэллоуина, который тогда был длинным, красочным обрядом, когда дети переодевались в костюмы разных чудовищ и ходили пугать соседей, выпрашивая у них за это сладости. И появились истории, что некоторые злодеи дают детям сладости отравленные — внутри лезвия или яд.

Про это предупреждала полиция, про это выходили многочисленные статьи. Последующие расследования социологов не нашли ни одного реального случая отравления ребенка такими вещами. Но!

И эта паника, кстати, привела к тому, что два раза взрослые убили своих детей. Самый известный случай: дядя отравил своего пятилетнего племянника героином, вложив ему героин в яблоко.

Там была какая-то история сложная. То ли он пытался страховку как-то накрутить... Но он накормил ребенка героином, ребенок умер, а потом он обвинил во всем анонимных злодеев, которые убили его племянника.

И он почти ушел от ответственности. Но все-таки через несколько лет было доследование и стало известно, что это он сделал — использовав эти слухи о том, что, вот, коварные...

— Незнакомцы.

— Вред идет из дома, обратите внимание. То есть мы сталкиваемся и с фейком, и с реальными родителями, которые причиняют вред детям. В обоих случаях были использованы основы этой истории.

Социологи по-разному объясняют, почему это возникало. Война во Вьетнаме, массовое распространение наркотиков, очень большой рост городов и распад соседских комьюнити, которые раньше в Америке был очень тесными, и ребенок мог спокойно идти гулять, потому что все большое сообщество о нем заботилась. Это распадается, и возникает тревожность, повышенная тревожность о ребенке, ты не знаешь, куда это канализировать, и ты канализируешь в эти истории.

И в этом роль фольклора — она очень важная. Потому что фольклор — это не милые рассказы о березках. Совсем. Человек чувствует некоторую тревогу, он ее не может как-то вербализовать, но тревога в нем есть. А эта история — она имеет очень короткую, понятную формулу, легко запоминающуюся. Она как камень на берегу моря, она галька, обкатанная волнами за много сотен тысяч лет. Ее приятно взять в руки, ее приятно подержать, ее приятно дать другому. И так эта история легко переходит. Поэтому человек канализирует свою тревогу, передавая эту историю.

Бывает уровень так называемой group of interest, то есть когда в распространении паники специально заинтересованы определенные группы, социальные или профессиональные.

Например, в 1980-м году в Америке выходит книжка канадского психиатра Паздера о некоторой женщине, которую звали Мишель Смит — или это ее псевдоним. Она испытывала депрессию, она пошла к психоаналитику, тот погрузил ее в глубокий гипноз. И под гипнозом она начала вспоминать о том, как ее родители ее пытали и насиловали. Причем, она сначала вспомнила, что они ее насиловали, потом что они насиловали ее не просто дома, а устраивали сатанинское как бы бдение, в масках козла, все как надо. Потом она начала рассказывать, что в этом принимали участие не только ее родители, но и все родственники и не родственники тоже. Потом — что мать ее все время беременела и рожала детей, которых они убивали и съедали во время этого сатанинского ритуала.

И она вспоминала все больше и больше. Они с психиатром гастролировали по Штатам и Канаде, она это публично рассказывала, эти сеансы собирали тысячи людей. И была популярная книжка «Michel remembers», которая была написана психиатром совместно с ней. «Мишель вспоминает».

Интерес к психоанализу, к гипнозу резко возрастает. Большое количество психиатров и психоаналитиков поддерживает эту историю. И вот это психиатрическое сообщество является той самой group of interest, которое начинает эту историю популяризировать.

Начинаются судебные дела. Несколько человек сажают на основании этих воспоминаний. После чего психиатрическая ассоциация начинает расследование, и выдвигает тезис о так называемой false memory — ложной памяти. Вот эта история про ложную память — она отсюда растет.

И все это откатилось обратно и начали сажать уже тех, кто обвинял. Люди, которые были обвинены в сатанистских ритуалах, были освобождены.

Но, если мы посмотрим глубже — почему эта паника распространяется в Штатах и Канаде, но не прививается в Европе? Потому что в Штатах и в Канаде очень сильны протестантские представления о сатанистах. И тут паника, поддержанная, с одной стороны, профессиональными группами и, с другой стороны, grassroots, очень хорошо сработала. Чем больше агентов паники, тем она сильнее.

И бывает моральная паника, которую провоцирует условное Политбюро, насаждают политические элиты. В советской истории было две таких паники. Это обвинения во вредительстве в 1929-30 году. Когда начинается индустриализация, и в диком темпе строятся заводы и фабрики. Понятно, что такие безумные темпы строительства невозможны без каких-то нарушений. Но просто так нарушений не может быть согласно логике. Их делают вредители, которые, специально маскируясь под советских людей, все портят. И под этим основанием на местах начинаются преследования «бывших» специалистов, образованных инженеров. И они потоком отправляются в отдаленные места.

Вторая паника более известна — это «дело врачей» 53-го года. Надо отметить, что существовали после войны сильные антисемитские настроения. Политбюро аккуратно собирало про них информацию, бумажечка за бумажечкой ложилась на стол лично Сталину. В 52-м году, то есть за год до «дела врачей» доходит до погрома в Вильнюсе. И тогда, видимо, товарищ Сталин принимает решение, что пора, и начинается «дело врачей». И официально спускается информация о том, что арестованы врачи-вредители, которые подобрались очень близко к членам Политбюро и пытаются их убить.

Это моральная паника, санкционированная сверху.

— Зачем?

— Зачем было «дело врачей»? Есть две точки зрения. Одна — параноидальная: товарищ Сталин был параноик, и у него к старости это усилилось, он видел везде врагов. Вторая точка зрения — политологическая, говорит, что товарищ Сталин все понимал и был очень расчетливым. Но ему очень не нравилось растущее влияние государства Израиль, и что Громыко проголосовал за создание государства Израиль, а потом как-то они себя не очень хорошо ведут по отношению к СССР. И ему не нравилось то, что советские евреи поддерживают переписку постоянно с их гражданами... Он испытывал некоторое ощущение пятой колонны. И он решил ее немножко поприжать, чтобы не зарывались.

— Насколько в случае моральной паники важен масштаб и достоверность изначального события? Влияет ли это на развитие паники?

— Для успешности моральной паники важен очень формальный фактор — чтобы несколько агентов совпали. Нужно, чтобы это поддерживалось на уровне grassroots. Важно, чтобы и мама, и учитель в школе про это говорили, и в газете про это написали, и соседки друг другу рассказывали, и еще по радио. Достоверность событий вообще не играет никакой реальной роли.

В августе 2018-го года в небольшой мексиканской деревне недалеко от границы со Штатами... Есть такая там жуткая фотография Би-би-си. Горящий костер на площади маленького города, и все люди радостно снимают это на телефоны. Они сожгли двух человек заживо. Один был местный житель, второй — бывший местный житель, его племянник. Родители этого парня эмигрировали в Штаты, и он на свою беду приехал навестить дядю.

А тут прошел слух, что в соседней деревне убили двух детей и выкрали у них почки. И все немедленно решили, что это тот парень и его дядя как раз и есть те самые люди, которые воруют детей и в Штаты органы отправляют. Поймали их и убили. Не просто убили — сожгли заживо, казнили публично.

Но при этом — дети не пропадали. Насколько я поняла, детей с такими именами вообще не существовало. Реального преступления, которое может вызвать такое, не было.

Но может быть и реакция на реальное событие. Вот, например, недавно в Якутске было изнасилование якутской девушки киргизскими рабочими. Это вызвало страшные волнения в республике, и по пабликам прошла новость о том, что киргизы продают отравленные ядом фрукты. Они же, в основном, торговцы фруктами. «Одна женщина купила и отравилась» — там такая длинная история, классическая совершенно. Было реальное преступление, но реакцией на него стал фейк.

Понимаете? Абсолютно все равно, реальное преступление или не реальное. Может быть и так, и так. Главное, чтобы люди ощущали беду, проблему.

Но это важная особенность современной культуры. Нужно понять, почему, когда есть реальное преступление, мы часто начинаем на него реагировать, распространяя истории, которые являются недостоверными или прямыми фейками.

Есть прекрасное исследование от 2018 года в журнале Science, а до этого, за 15 лет до этого вышло еще другое психологическое исследование. В первом был эксперимент, во втором просто обсчет Twitter’а за 11 лет. Ученые, опубликовавшиеся в Science — они не антропологи, они скорее занимаются информационными технологиями. Они изучили 3 миллиона репостов и 126 тысяч цепочек ретвитов. И они обнаружили, что фальшивые, фейковые новости распространяются на 70% быстрее, чем настоящие.

И моральные паники — это такой хороший механизм распространения информации.

Но вот, например, в прошлом году по России по разным регионам — от Подмосковья до Урала — прокатилась история, что некоторые женщины в синем пальто выманивают детей из школы. То ли почку украсть, то ли педофилам продать. Предположим, что эту историю перенесли эмигранты, и она появляется в Швеции. Что делает человек в обществе, где есть высокое доверие к институтам власти и где институт власти — это, грубо говоря, не президент лично, а это суд, полиция, медицина? Родители предъявляют претензии директору, тот вызывает полицию. А полиция приходит разбираться.

То есть когда канал коммуникаций между населением и институтами, которые защищают и наказывают, нормальный, эти слухи рассасываются, потому что начинается их проверка и публикуется опровержение.

— Можно ли заранее предположить, какая из историй повлечет за собой моральную панику? Вот, я сейчас пишу статью про то, как полицейские запытали человека до сумасшествия. И я предчувствую, что это моральной паники не вызовет. Почему?

— Это крайне хороший вопрос. Следуя социологической теории моральных паник, общество консолидируется против той угрозы, которую оно осознает как угрозу и осознает, что ее надо как-то изгнать. Но российское общество ничего не может сделать с полицией.

Год назад вышел опрос, сделанный Центром правоприменения в Питере. Из 1600 человек, которые были жертвами преступлений, чуть меньше половины реально обратились в полицию. То есть даже если ты оказываешься жертвой преступления, ты в полицию не идешь.

Люди очень полиции боятся и так. И как реагирует человек, который читает о пытках в казанском отделении полиции, про бутылку шампанского? Он говорит: «Мы это знаем». Никакой новой информации в картину мира это не привносит. Увы. Это то, что мы ожидаем от полиции.

И это причина, по которой не удается это переломить. Прямо как и борьба с коррупцией. Да, митинги Навального собирают большое количество людей, но они должны были бы собирать еще больше. А они не собирают ровно потому, что все население страны прекрасно знает про коррупцию.

— То есть невозможно отреагировать на уже отреагированное.

— Да.

И еще. Люди реагируют сильнее и болезненнее на то, что ближе к телу. Это такая пирамида Маслоу немножко перевернутая.

Вот человек. Вокруг него есть семья, дети, коммуникация, то есть интернет, еда, секс. Здоровье. И вот на это он реагирует очень быстро. А второй круг — то, что мы называем «гражданские свободы». Мы более-менее понимаем, что вот этот круг надо постоянно защищать и напоминать государству, что мы заботимся об этом втором круге. Вот эта вещь очень в России не развита. Гражданское общество начинается на втором круге, а не на первом. А моральные паники — они про первый круг, на самом деле.

— Моральная паника, как я понимаю, это еще не совсем сознательная реакция.

— Слаборефлексивно. Слово, которое мы используем, — слаборефлексивно.

Многие родители в связи с «группами смерти» мне рассказывали в интервью, что они, прочитав статью в «Новой газете», прочитав другие статьи, бросились спрашивать своих детей. Но сначала испугались. Первая реакция — жуткий испуг. И там у меня есть несколько феерических интервью, как десятилетний мальчик высмеивает свою маму, рассказывая ей, что все это с его точки зрения фигня и такой розыгрыш.

Но сначала — испуг и желание защитить. Те, которые не останавливают себя, начинают панически бить во все колокола, потому что наша первичная реакция как биологического организма у человека — немедленно отреагировать.

— Да.

— И это нормально: сначала пугаешься, а потом начинаешь думать. Но до второй стадии мало кто, как бы... Ну, не все доходят.

Потому что когда начинаешь думать «А правда ли это?», ты решаешь вопрос «А есть ли опасность моему ребенку?» Если ты считаешь, что ее нет, ты принимаешь на себя ответственность за это решение.

Институт исследования слухов во Франции как раз занимается моральными паниками. Во Франции в 80-е был слух, что детские переводные наклейки содержат ЛСД, и таким образом анонимные злодеи приучают наших детей к наркотику.

И этот Институт изучения слухов опросил около двух сотен людей, которые эти слухи распространяли. И выяснилось, что 26% из опрошенных — они в слух не верили, но все равно предпочли распространить.

— Кажется, были зафиксированы случаи, когда заведомо ложные сообщения распространяли даже представители власти.

— Было. Была прекрасная история, мы называем это «эффект Грищенко».

Вот, например, несколько раз уже по России и Украине, и Казахстану... Это удивительно, но Россия, Украина и Казахстан образуют такую тройку мест, по которым проносятся волны паник. Украина — Россия — Казахстан. Или обратно. Почему-то Белоруссию гораздо меньше задевает. Или Киргизию.

История про то, что анонимные злодеи в школах раздают жвачки с наркотиками. Знакомо, все то же самое. Снаружи изображение Винни Пуха, а внутри героин за 500 рублей.

Эта история проходила по городам, по-моему, с 11-го года, как правило, осенью, когда дети идут в школу. Она не была значительной, но потом на волне боязни «групп смерти» и общего ощущения небезопасности мира для детей эта история по-новой проходит, и попадает в руки чиновника Грищенко из города Краснознаменск под Москвой. А он начальник Управления образования.

Он получает это в родительском чате. Что делает Грищенко?

А поскольку он чиновник, то это за сутки обходит всякие муниципальные объединения школьного и дополнительного образования, возникает страшная паника, все это копируют, рассылают. На местах начинают создаваться комитеты родителей.

Надо сказать, что до Грищенко почти одновременно добрались журналисты и крайне разъяренные представители МВД. Поэтому когда Грищенко давал интервью, он уже всячески извинялся, говорил: «Да, мне только что МВД уже все объяснило, дескать, я был не прав. Но просто я так боялся, что я решил это сделать».

И это очень важная логика. С одной стороны, Грищенко родитель, он боится за детей. С другой стороны, Грищенко — чиновник, и он знает: если что случится, не дай бог, ему настучат по голове. Поэтому он это распространяет и добавляет несуществующую фразу, делает фальсификацию, по сути.

То же самое и тут. История групп смерти началась задолго до того, как ее опубликовала «Новая». Существовала такая группа кибербезопасности, защиты детей от киберпреступлений. Ее возглавляет некий Пестов. Этот Пестов является отчимом девочки, которая погибла, упав с крыши. И он, и его жена всячески пытались добиться расследования этой истории. Сначала они считали, что ее убили физически, то есть ее сбросили с крыши. Потом они обвинили в смерти девочки интернет.

А Пестов — он бывший работник Следственного комитета. Он с единомышленниками написал текст, который одно время висел на сайте Иркутского СК, потом  превратился в брошюрку. В тексте они рассказывают о том, как опасен интернет и как распознать суицидальное поведение. И там много прекрасных вещей: например, про то, что суицидальные признаки — это когда дети рисуют китов, бабочек и смерть верхом на единороге. Это потрясающий совершенно образ: смерть верхом на единороге. Если дети читают Гумилева и Блока — это тоже признак суицидального поведения. То есть они создают подробную такую инструкцию, как бороться со злом, потому что искренне верят в то, что это так и есть. А потом они встретились с Галиной Мурсалиевой — и все было сделано.

— А в ваш спектр интересов «группы смерти» как попали?

— Мы приглядывали за, ну скажем, сообществами онлайн, в которых есть так называемые альтернативные игры. Это группы игр с альтернативной реальностью, которые проходят под девизом it’s not a game (это не игра. — Ред.). Обычно ты знаешь, что у игры есть границы, ты знаешь, когда игра, когда нет. А тут ты, вступая в это сообщество, не знаешь, когда игра начнется, и будет ли она вообще. И в этом и есть, собственно говоря, весь смысл.

Есть очень популярное сообщество про расшифровывание знаков: игра cicada, когда, например, носитель шифра тебе присылает фотографию облаков, а ты должен прочитать по фотографии облаков сообщение. Ходят много легенд, что якобы самых умных потом берут на работу в ЦРУ. Это популярное увлечение последних лет, наверное, 10—12.

А дальше получилось, что часть этих групп получили название «Группы смерти».

Кроме этого мы приглядывали за так называемой коммеморацией онлайн. Коммеморация — это нудное слово для поминовения. Известно, что эстетизация смерти среди подростков — она в современной культуре есть. Она прекрасно цветет и в реальности, и в интернете. Хотя взрослые люди обычно полностью игнорируют данное явление.

Вот, например, 10 лет назад, по-моему, двое подростков прыгнули с тамбовского заброшенного элеватора. Жуткая история. И там сложился такой небольшой культ вокруг них. И тамбовские подростки очень любили, да, наверное, и сейчас любят к этому элеватору ходить, сидеть на этом месте, испытывать саспенс.

Мы приглядывали и за историей с Ритой Паленковой¹ в этой связи. То есть мы хорошо знали все эти истории еще задолго до публикации в «Новой». Но когда Галина Мурсалиева опубликовала свою статью, а явление стало широко известно, все это увеличило внимание к проблеме просто со страшной силой. Все, кто не знал синих китов и кураторов, теперь точно знают.

В классе одного моего коллеги в Подмосковье учительница пятиклассникам сказала: «Дорогие дети, есть такая группа «Синие киты». Они занимаются ужасными страшными вещами. Никогда туда не ходите». Естественно, пятиклассники, которые еще не имели аккаунт в «ВКонтакте», его завели, и все начали писать у себя там: «Синий кит, где ты?», «Хочу к тебе, куратор» и прочее.

При этом все условия для этой паники были. Вот что происходит, по моему мнению, в России за последние 10 лет?

В 1970-м году известный антрополог Маргарет Мид, мать сексуальной революции, которая всю жизнь занималась подростками и уже сильно пожилой ученый, пишет свою последнюю книгу, совершенно потрясающую —  про три типа культурного обмена. Есть постфигуративный обмен. Вот рождается ребенок и дед берет новорожденого внука на руки, и четко знает, как этот внук проживет свою жизнь. Он проживет ее как он, дед. Все будет повторено. Источником информации о жизни являются старшие поколения. И не только родители, но родители родителей и так далее. В такой культуре любое проникновение информации извне, условное техническое новшество —  оно будет медленно проникать и должно пройти такую поколенческую как бы сетку. Процедиться вниз.

Прямо сейчас, пишет Маргарет Мид, мы живем в культуре кофигуративной, когда технический прогресс идет быстро, и взрослые и дети очень быстро обучаются разным новшествам. И получается, что дети жизни в современном мире учатся уже не у родителей, а у сверстников. Потому что новая вещь появляется быстрее, чем родители успели ребенку знания передать.

Дальше, говорит Маргарет Мид, наступает эпоха префигуративности, когда технический прогресс будет очень быстрый, дети будут все усваивать быстрее и учить этому родителей. Из-за этого слома возникнет эффект, когда родители будут детей бояться, потому что они перестанут их понимать.

Что происходит в России сейчас. С одной стороны, есть фактическая реальность. Россия сейчас более-менее равномерно покрыта слоем интернета, то есть покрытие очень сильное. Население ВКонтакте практически равно — ну, с какой-то погрешностью —  физическому населению страны.

При этом есть люди, которые digital native, которые родились при интернете, и которые digital immigrants — те, которые туда пришли с десктопов, с модемов, учились печатать одним пальцем, задумчиво глядели на аську, вот это вот все.

И возникает сильный культурный разрыв, разрыв именно в передаче культурного опыта. Потому что получается, что современным подросткам культурный опыт родителей искренне не нужен.

Если мы посмотрим на репортажи «Новой газеты», «Медузы», как учителя воспитывают школьников. Популярный жанр: учителя ругают, школьники записывают это на телефончик. Учителя говорят в совершенно неподобающем тоне, но говорят они, по сути, одно. «Вы не помните голодные 90-е годы. А вот вам бы наши страдания». По сути, они говорят, что они бы хотели передать культурный опыт, но не могут. Потому что рассказы про голодные 90-е, про страдания, про написание реферата от руки, про стояние три часа в очереди за курицей сейчас не тот опыт, который нужен в жизни.

От этого возникает страшное культурное напряжение. Оно слабо рефлексивно, но есть. И дальше это напряжение – оно канализируется в страхе перед интернетом.

Одна родительница еще примерно за год до истории с группами смерти в интервью нам рассказала, что у нее сын пошел в первый класс и она купила ему простой смартфон, чтобы контролировать его, когда он уходит в школу.

И вся история про группы смерти, та моральная паника, которая после нее развернулась — это история про потерю контроля. Родители теряют контроль над детьми. Учителя теряют контроль над школьниками.

Консервативная часть политической элиты, которая двумя руками за ограничение использования интернета, считает, что интернет способствует потере контроля над политическими настроениями. И тут этот страх потери контроля — он сошелся. Он зиждется на разных основаниях, но сам страх един.

Поэтому эта моральная паника стала такой успешной. Но в основе ее — разрушение преемственности культурного опыта.

— Вы можете сформулировать для наших читателей, чем моральная паника опасна как реакция?

— Главное — вместо решения реальной проблемы создается вымышленный враг. Реальная проблема — это детские самоубийства. Детские, школьные, подростковые. Они есть, это тяжелая реальность. И вместо того чтобы реально бороться с детскими самоубийствами, например, за счет уменьшения числа учеников в классах, увеличения зарплат учителям и увеличения ставок на школьных психологов, создается воображаемая группа кураторов, которые по заданию врагов из внешнего мира — украинцев или американцев — убивают наших детей. Моральная паника отвлекает от реальной проблемы.

— Да, но было доказано: кураторы групп пытались подтолкнуть ребят, с которыми были в переписке, к самоубийствам. Они же реальные люди, правильно?

— Значит, смотрите… Сначала пойдем по цифрам. Галина Мурсалиева в своей статье говорила о 130 самоубийствах, к которым принудили кураторы. Филиппу Лису при аресте вменили 15 эпизодов. Сел он по двум.

— По двум выжившим, заметьте — которые и дали показания.

— Да. Обвинение не смогло доказать никакого реального доведения до самоубийства.

Я знакома хорошо с одной мамой и ее семьей. Прекрасный мальчик в какой-то момент начал писать в социальных сетях — ему 11 лет — что прямо сейчас совершит самоубийство, ему очень плохо жить и ему прямо все отвратительно. Все его друзья, которым он отослал сообщение, показали своим родителям. Все родители были в шоке... Послали это его маме.

Мама была в командировке. Можно себе представить, что было с ней.

Выяснилось следующее. Этот ребенок прекрасно сидел у бабушки, поедая блины с вареньем, наяривая. Ему было скучно у бабушки, и он решил развлечься.

И когда у него спросили «Почему ты, милый, так сделал нехорошо?», он сказал «Это был стеб».

Проблема заключается в том, что мы очень плохо понимаем молодежную культуру стеба, которая постоянно играет на границе реального и нереального. Лично я не являюсь поклонницей такого поведения. Но тем не менее я знаю, что это данность. И Филипп Лис — подросток². Он тоже играл на грани реального и нереального. В свое оправдание он говорил, что устраивал хайп и стеб, чтобы раскрутить людей на участие в его группе, чтобы ему потом продать эту группу под музыкальные компании, под хранение музыки.

Мой знакомый мальчик – он тоже не думал, что он совершал преступление, поедая блины с малиной и рассылая всем одноклассникам это сообщение. Он хотел потроллить.

— Но там же была не какая-то спонтанная деятельность: человек проснулся утром и думает: «Не написать ли мне какой-нибудь жести другим 13-летним?» Было не так.

— Ну и нам [исследователям, внедрившимся в группы] писали длиннющие послания школьники. Очень подробные. Очень убедительно пытались заставить покончить с собой. Им нравилось пугать. Дело в цели, дело в прагматике. Их прагматика была — испугать человека. Можно сказать, что они не понимали границы между запугиванием и реальным результатом, который мог бы быть.

Это были 13-летние школьники, которые честно хотели ощущения власти. Когда происходит социализация и период инициации, когда ты выстраиваешь некоторые иерархии, ты учишься власти над окружающими, учишься тому, что над тобой владеют другие.

И плюс игры на саспенс и смерть. Одна моя информантка, скажем, 50-го года рождения, рассказала следующее. Она девочка из сверхинтеллигентной, интеллектуальной филологической семьи. Ее отправили в пионерлагерь в возрасте 12-ти лет — там рядом проходила электричка и был поворот железной дороги. И она с подружкой обожала играть в такую игру: они каждый день убегали во время дневного сна через дырку в заборе на железную дорогу, вставали и ждали, пока выедет электричка из-за угла. Игра заключалась в том, что кто дольше простоит, у кого нервы железнее и кто позже спрыгнет с рельс.

Шанс, что они погибнут, был не маленький. Они, слава богу, выжили. Это вот такое самоиспытание.