…Для Бога мёртвых нет

Борис Друян родился в Ленинграде. Во время войны вместе с матерью был эвакуирован в деревню Фёдоровская Костромской области. Там в 1943 году она умерла, а в феврале 1944 года при прорыве блокады Ленинграда пропал без вести отец. Был воспитанником Школы юнг г. Выборга, плавал рулевым-сигнальщиком на буксире Ленинградской военно-морской базы. В 1956 году поступил на отделение русского языка и литературы ЛГУ им. А.А. Жданова. После учёбы работал литературным сотрудником газеты «За Коммунизм» в г. Чулыме Новосибирской области. Затем вернулся в Ленинград. В январе 1965 года его пригласили работать редактором в отдел художественной литературы «Лениздата». Там под редакцией Б. Друяна вышли в свет десятки книг писателей и критиков Ленинграда: проза, поэзия, литературоведение. В декабре 1980 года возглавил отдел поэзии журнала «Нева». На этой должности работал более четверти века – до выхода на пенсию. Несколько лет назад в издательстве «Геликон» вышла его книга «Неостывшая память». В ней автор рассказывает о встречах с неординарными людьми и закулисной стороне издательского дела эпохи застоя. Небольшой отрывок из «Неостывшей памяти», специально для «ЛГ» подготовленный и расширенный автором, мы предлагаем вниманию читателей.

Сразу после кончины 5 марта 1966 года Анны Андреевны Ахматовой «Лениздат» приступил к изданию книги её стихов и прозы. Никто, даже самые отчаянные скептики, не мог предположить, что к читателям этот многострадальный однотомник придёт только лишь через десять лет.

Обком КПСС и его верное, неприступное подразделение цензуры все эти годы исповедовали принцип «тащить и не пущать». Обо всех ожидаемых и неожиданных событиях издания книги я подробно написал в статье «Том агатовый». Работал я в те годы редактором отдела художественной литературы «Лениздата». По предложению членов комиссии по наследию Ахматовой в один из драматических моментов мне пришлось заняться составлением всего издания и подготовкой основного – поэтического отдела.

Однажды в хмурый осенний день 1975 года в наш редакторский кабинет зашёл коренастый широколицый человек. Окинув присутствующих прищуренным взглядом, он сказал, что хотел побеседовать с главным редактором Хренковым, но того нет, секретарь отправила его сюда к Друяну.

Я тоскливо подумал: опять на мою голову пожаловал очередной графоман, хорошо, если не псих – такие нам время от времени здорово досаждали. Мы с ними всегда были максимально осторожными, отказывали в публикации таким образом, что они уходили не слишком довольными, но и не шибко озлобленными.

Стараясь казаться архидоброжелательным, я вышел из-за стола, с улыбкой указал посетителю на кресло, говоря, что оно предназначено для особо почётных гостей, что я и есть тот самый Друян, которым он интересуется, и что я был бы рад, если бы он назвал себя.

Видок у меня был ещё тот!

– Лев Николаевич Гумилёв, – представился он.

Я аж поперхнулся. Видок у меня наверняка был ещё тот! Думаю, вот так же чувствует себя боксёр в хорошем нокдауне.

Все присутствующие разом замолчали и уставились на нас. А я суетливо усаживал гостя в кресло, бормотал, мол, никак не ожидал увидеть его…

– Живьём? – уже улыбаясь, спросил Лев Николаевич.

– Что-то вроде этого… – более глупой фразы я в тот миг придумать не мог.

Лев Николаевич рассмеялся. Много позже он сказал мне, что именно эта фраза «купила» его.

Затем уже серьёзно поинтересовался, почему издательство готовит книгу Ахматовой, а его даже не поставили в известность.

Я не стал кривить душой, откровенно сказал, что никому в издательстве и в голову не пришло разыскивать его, имея договорные отношения с Чуковскими и Эммой Григорьевной Герштейн. Затем подробно изложил всю длинную историю подготовки однотомника и твёрдо заверил, что отныне решительно всё будет согласовываться с ним.

Согласовывать теперь уже поздно, заметил он, а вот помнить о том, что он всё же имеет прямое отношение к Ахматовой, надо бы.

Из книжного шкафа я извлёк корректуру и передал ему. Он неторопливо перелистал её, снова и снова возвращаясь к каким-то стихам. Было видно, что он доволен. Неожиданно он открыл страницу со стихотворением «Читая Гамлета» и спросил, не хочу ли я вместе с ним немного похулиганить.

Офелия, иди в монастырь

Я удивился, но сразу же согласился, не представляя, впрочем, каким образом мы на пару с Гумилёвым будем хулиганить.

Лев Николаевич вслух прочитал:

У кладбища направо пылил пустырь,

А за ним голубела река.

Ты сказал мне: «Ну что ж, иди в монастырь

Или замуж за дурака…»

– Так всюду напечатано. А вот я хорошо помню, – сказал он, – что мама давным-давно читала так:

Ты сказал мне: «Офелия, иди в монастырь

Или замуж за дурака…»

Я с готовностью согласился на это «хулиганство». Строка, предложенная Львом Николаевичем, была позднее напечатана в подготовленных мною к печати книгах Ахматовой, а также в выпущенном в «Лениздате» в 1989 году однотомнике, который составил А.И. Павловский.

Лев Николаевич с той памятной для меня встречи, убедившись, что я дорожу каждой запятой в текстах Ахматовой, относился ко мне очень тепло, подарил свою книгу «Хунны в Китае», при встречах и по телефону стал называть меня не иначе как Боренька Григорьевич. Не сразу, но и я решился в ответ обращаться к нему столь же неофициально, по-домашнему: Лёвушка Николаевич.

В очередной раз при встрече у него дома на Большой Московской улице он вспомнил о нашем «хулиганстве» и сказал, что было бы просто здорово, если бы когда-нибудь кто-нибудь «нахулиганил» ещё разочек, но…

Одно лишь слово

– Какое может быть «но»! – прервал я его. – Я готов с вами «хулиганить» сколько угодно.

– Не спешите, Боренька Григорьевич. То, что я бы предложил, не выгорит ни под каким видом. Потому и сказал «но».

Лев Николаевич раскрыл на столе ахматовский однотомник на странице 332, пододвинул ко мне и попросил прочитать стихотворение.

– Ну зачем же читать, я вам его с удовольствием продекламирую.

– Знаю, память ваша отличная, но всё же прошу стихотворение прочитать.

И я прочитал:

А вы, мои друзья последнего призыва!

Чтоб вас оплакивать, мне жизнь сохранена.

Над вашей памятью не стыть плакучей ивой,

А крикнуть на весь мир все ваши имена!

Да что там имена!

Ведь всё равно – вы с нами!..

Все на колени, все!

Багряный хлынул свет!

И ленинградцы вновь идут сквозь дым рядами –

Живые с мёртвыми: для славы мёртвых нет.

– Хорошо прочитал, с выражением, – улыбнулся Лев Николаевич. – Пожалуйста, ещё раз – только последнюю строку.

Я прочитал, не понимая смысл просьбы.

– На самом деле, – сказал Лев Николаевич, – эта строка первоначально сочинена так:

Живые с мёртвыми: для Бога мёртвых нет.

Я был поражён. А Лев Николаевич, видя моё состояние, с нажимом произнёс:

– Вот почему я на все сто уверен: никто не сможет изменить давно всем известную строку стихотворения. Да что тут говорить, даже слово «Бог» всюду пишется с маленькой буквы. Вы согласны со мной?

– Да, ничего не поделаешь, но как всё-таки жаль, что на этот раз нам не удалось хулиганство.

– Не будем печалиться, я много вас старше, видел и пережил такое… Но всё меняется в нашем мире. Придёт время, и эта строка будет звучать не так, как сегодня.

Слово. Одно лишь слово в поэтической строке. Но как оно важно для автора и, конечно же, для читателя в одном случае лишь уточняет, в другом, наиболее серьёзном, – меняет смысл, изменяет, «утяжеляет» строку.

Лев Николаевич оказался прав: пришло время, стуит включить компьютер – и он тут же выдаст строку – не осуществлённое когда-то наше совместное «хулиганство» с Львом Николаевичем Гумилёвым.

Лев Николаевич и Анна Андреевна