Новгородский погром Ивана Грозного: почему Екатерина II оправдывала царя
Зимой 1570 года по заснеженным дорогам от Твери к Новгороду тянулось огромное войско. Впереди — сам царь Иван IV на коне, за ним — опричники в чёрных кафтанах, с собачьими головами на седлах. Город, некогда гордый вольностью, ждал разгрома. Казни, грабежи, тела в Волхове — так рисует картину классическая историография. Но через двести лет другая монархиня, Екатерина II, читая архивы, хмурилась: предательство было, но вся эта кровавая баня — то ли преувеличение, то ли поздняя вставка, чтобы очернить сильного государя. Почему просвещённая императрица видела в новгородской трагедии не чистую тиранию, а нечто иное?
Донос, который перевернул всё
Всё началось с бумаги. В конце 1569 года царю принесли донос: новгородский архиепископ Пимен и бояре якобы сговариваются сдать город литовскому королю Сигизмунду II. К доносу приложили «изменную грамоту» — подписи новгородцев под обещанием перейти под Польшу и принять унию. Руслан Скрынников в «Царстве террора» (1992) тщательно разбирает этот документ: подлинный ли он? Большинство современных историков, включая Скрынникова и Владимира Кобрина, считают донос провокацией — возможно, подброшенным опричниками. Но для Ивана он стал доказательством. Паранойя царя, подпитанная неудачами Ливонской войны и страхом боярского заговора, сделала остальное. В январе 1570 года опричное войско вошло в Новгород.
Что творилось в городе шесть недель
Поход длился с декабря 1569 по февраль 1570. Сначала опричники окружили город, арестовали монахов и приказных. Царь прибыл 6 января, остановился в Городище. Начались допросы, пытки, казни. Архиепископа Пимена били кнутом, потом сослали. Грабежи шли системно: конфисковывали имущество церквей, монастырей, богатых купцов. Тела сбрасывали в Волхов — река якобы встала от трупов. Но вот цифры. Поздние летописи говорят о 60 тысячах убитых — невозможно: население Новгорода тогда едва достигало 30–35 тысяч. Скрынников, опираясь на Синодик опальных (поминальный список казнённых, составленный по приказу царя), насчитывает около 1500–2000 имен именно по Новгороду. С учётом окружных сёл — до 3–4 тысяч жертв. Не апокалипсис, а целенаправленный террор против элиты и церкви, подозреваемой в сепаратизме.
Иностранцы добавили красок
Самые жуткие детали пришли от иностранцев — бывших опричников Таубе и Крузе, бежавших на Запад. Они писали о тысячах утопленников, о том, как царь лично рубил головы. Генрих Штаден, другой немец-наёмник, описывал, как опричники жгли слободы и убивали скот. Эти записки, изданные в Европе, стали основой для «чёрного мифа» о Грозном. Николай Карамзин в «Истории государства Российского» (1818) взял их за основу и нарисовал картину бессмысленного геноцида. Но уже в XIX веке историки заметили: Таубе и Крузе мстили бывшему хозяину, преувеличивая для западной публики, жаждущей ужасов о «варварской Московии».
Екатерина читает архивы и хмурится
Век Просвещения смотрел на историю иначе. Екатерина II, сама немка на троне, но ревностная защитница русской государственности, активно собирала документы. Она покровительствовала Миллеру, Шлёцеру, Татищеву — историкам, которые видели в Грозном не монстра, а реформатора, сломавшего боярскую вольницу и собравшего земли. Когда в 1790 году Александр Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву» обрушился на самодержавие, сравнивая современных правителей с тираном Грозным и упомянув новгородскую резню, императрица ответила лично. В своих «Замечаниях» на книгу Радищева (опубликованы в собраниях её сочинений) она написала: причина гнева царя была в том, что «Новгород, приняв Унию, предался Польской Республике, следовательно, царь казнил отступников и изменников, в чем по истине сказать меры не нашел».
Почему «фальсификация»?
Екатерина не отрицала поход и казни — она имела доступ к тем же Синодикам и разрядным книгам. Но для неё многие детали выглядели подозрительно. Огромные цифры жертв? Невероятно для города тех размеров. Рассказы о личном участии царя в пытках? Похоже на европейскую клевету — ту самую, против которой она писала свой «Антидот» аббату Шаппу д’Отрошу. Иностранцы вроде Таубе и Крузе для просвещённой императрицы были ненадёжными: беглые авантюристы, мстившие России. Поздние вставки в летописи, преувеличивавшие ужасы, тоже могли быть делом рук недоброжелателей. Екатерина видела в Грозном предтечу своих реформ: централизатор, борец с сепаратизмом. Жестокость признавала — «меры не нашел», — но не бессмысленную тиранию. Вся эта кровавая легенда казалась ей отчасти фальшивкой, наведённой врагами России.
Наследие двух взглядов
Историки вроде Скрынникова и Павла Лукина подтверждают: погром был, предательство — скорее миф, жертвы — тысячи, не десятки тысяч, цель — устрашение и конфискация. Екатерина II оказалась ближе к правде, чем романтик Карамзин. Она не обеляла царя полностью, но отказывалась видеть в нём безумного мясника. Для неё новгородская трагедия — урок о цене сильной власти, а не басня о врождённом русском варварстве.