Детский альбом Смутного времени
«Борис Годунов» в Мариинском театре
Ведомство Валерия Гергиева представило главную премьеру сезона: постановка «Бориса Годунова» болгарской командой показывает не только трагедию личного распада, но и портрет юного утраченного поколения.
Февральская афиша наряду с фестивалем «Звезды белых ночей» становится традиционным временем, когда Мариинский театр представляет свои главные премьеры. В прошлом году в зимнюю стужу нас покорили контрастной по климату «Аидой». Теперь же все полностью соответствует ненастью за окном — на сцене «Борис Годунов» с его тремя голодными годами, стеной снегопада и эпическими страстями в декорациях, по колоссальности не уступающих той же прошлогодней «Аиде».
Собственно, со снега все и начинается. Зрители рассаживаются, а на полупрозрачном траурно-черном занавесе валят живописные хлопья: видеопроекция предвосхищает действие, становясь одним из визуальных лейтмотивов постановки. Во мгле за занавесом угадываются очертания Новодевичьего монастыря, тоже занесенного снегом. На стылых ступенях и земле — голодный народ: интродукция, начинающаяся еще до музыкального вступления, вовлекает публику в глубину действия. К такому погружению в контекст постановщики прибегнут еще, устроив шествия с хоругвями непосредственно в партере, хотя размах спектакля пробирает и без того.
Кстати, про размах. «Годунова» поставил тандем из Болгарии, который подарил публике в прошлом году красочного, безумно красивого вердиевского «Эрнани». В этот раз режиссер Орлин Анастасов и сценограф Денис Иванов, отвечающий сразу за декорации, костюмы и свет, превзошли свой прошлый успех. Анастасову «Борис Годунов» чрезвычайно близок: постановщик, будучи еще и знаменитым басом, выходил в титульной партии в спектаклях Мариинского театра, созданных Андреем Тарковским и Андреем Кончаловским.
Режиссер не акцентирует внимание на внешней интриге, в центре его интереса — сам Борис, его больная душа и ее взаимодействие с прошлым и несостоявшимся будущим. Речь идет о убиенном царевиче Димитрии и даже шире: уже в сцене венчания на царство окаянного Годунова окружают пресловутые «мальчики кровавые». Впрочем, собственно окровавлен лишь сам Димитрий (пластическая роль Владислава Урюпичева): царевич дается и в огромной видеопроекции, и вживую (ну как бы), когда в кульминационные моменты занимает царский престол или с отрешенным видом восседает на конике-качалке.
Так что никуда не ускакали деревянные лошадки — вот они, бессловесные муки совести, оборачивающиеся страшным криком, на который иногда переходит Ильдар Абдразаков — Годунов: «Что ж не смеешься? А?» — момент, когда царь в исступлении треплет Шуйского, — один из самых пронзительных. Если добавить, что и сам престол помещен на Лобном месте, то действительно — как не сойти с ума и не изойтись надрывными речами.
Но вернемся к детям. В сопровождении к спектаклю утверждается, что их на сцене — сереньких, колченогих, зомбеобразных — аж пять десятков. Я насчитал чуть больше тридцати, но все равно это очень много. Получился настоящий альбом, заключивший целое поколение — утраченное, погубленное уж не столь важно, как именно: голодом, смутой или ударом ножа. Населенность постановки поражает в принципе. Пятьдесят детей, полсотни актеров миманса, камерный хор, большой хор — все это вдобавок к основным и второстепенным персонажам. Как они умудрились, не столкнувшись, разойтись на поклонах под овацию — еще один удивительный момент спектакля.
Под стать обширному составу мощь и помпезность декораций. Если стены собора или монастыря — так широкоформатные, чтобы можно было показать на них огромное видео. Сам собор, вернее его полуциркулярная стена с иконостасом, — это циклопическая массивная декорация то ли в двенадцать, то ли в пятнадцать тонн. И эта махина опускается сверху и парит, не касаясь поверхности. Корчма на границе с Литвой — движущаяся чудо-печь, на какой мог бы рассекать Емеля. Эта декорация подчеркнуто фольклорна и ярка, как расписной пряник, являясь антитезой и пепельно-серым «народным» сценам, и мрачной роскоши кремлевских интерьеров.
Вдоволь нагулявшись на декорациях, сценограф Денис Иванов с видимым удовольствием принялся за костюмы. Нищие у него, как и дети, полукадавры в лохмотьях, но вдобавок облачены в трико со струпьями. Голодный народ выглядит несколько благополучней: одеяния исполнены в общей с монастырскими стенами мертвенно-серой гамме, но они интересного кроя и с дизайнерским принтом. И куда же без Юродивого, облаченного в вериги и металлический киберпанк, — словом, загадочная русская душа как она есть, увиденная представителем некогда братского славянского народа.
Но настоящим пиршеством для глаз стали одежды знати и самого Бориса. Мариинский театр практикует показ мобильных версий постановок в исторических интерьерах. Например, «Садко» как-то давали в Новгородском кремле. Нового «Годунова» вывезти на пленэр не получится — слетятся сороки и все растащат: одеяния бояр ярки до неприличия даже по меркам глянцевого фэнтези.
К такой избыточности Денис Иванов прибегнул сознательно, максимально отдаляя мир Годунова от его нищей страны. Кафтаны и накидки вручную изукрашены поталью, это такой металлический сплав, имитирующий сусальное золото. В результате создается впечатление, что на одежды царственный металл лился литрами. Слепит каменьями кокошник царевны Ксении, кокетливо увенчанный неполагающимся в этом случае крестиком. Шуба, в которую укутывают Годунова после припадка, вызывающе хвостата. Сам царь вместе с сыном Феодором по большей части сияет как новогодняя игрушка. Отдельное по смыслу цветовое пятно — убиенный Димитрий в соломенного цвета парике и белой рубашонке, но и та вся в крови.
Маэстро Гергиев и его оркестр демонстрируют образцового Мусоргского, даром что пространство оркестровой ямы сужено добавлением литерных рядов — ажиотаж вокруг премьеры случился отменный. Работа труппы театра над персонажами замечательна как с точки зрения вокала, так и драматургически. Чего стоит мизансцена борьбы за крантик винной бочки между отцом Мисаилом и безымянным побродяжкой в корчме.
Бедовая и гуленая Шинкарка Анны Кикнадзе — дымковская игрушка по виду — открыто симпатизирует Гришке Отрепьеву. Неудивительно: Роман Широких в этой роли настолько привлекателен, что никакая Марина Мнишек не устояла бы. Но ее как раз и нет: нам показывают первую редакцию сочинения, отвергнутую в свое время Дирекцией императорских театров и жанрово названную самим Мусоргским не оперой, а музыкальным представлением в четырех частях. Так что в представлении, длящемся чуть больше двух часов без антракта, нет ни польского акта, ни сцены битвы под Кромами. Но их и не нужно: без того сложный сюжет воспринимается как захватывающая кинематографическая история, блокбастер в лучшем смысле этого слова.
При таком раскладе не повезло Отрепьеву — его линия становится второстепенной. А вот Андрею Попову в партии Юродивого можно позавидовать: единственное появление персонажа в первоначальной редакции на сцене с текстом про плачущего котенка непродолжительно, но именно поэтому приобретает колоссальное значение для композиции спектакля в целом. Попов живет в предложенном образе, а дети, отнявшие у него «копэечку», все те же скачущие трупики, будто Борис Годунов уже исполнил просьбу Юродивого зарезать их. Решение сколь очевидное, столь и прекрасно воплощенное.
Рисунок князя Шуйского не доведен до привычных кондиций, когда персонаж во время смерти Годунова зримо становится между наследником Феодором и троном. Евгений Акимов берет эту роль не внешними движениями, но внутренним напряжением, которое выплескивается в пространство мрачной, неотвратимой угрозой. Ад неминуемо разверстнется перед сыном Бориса Годунова, и несчастный Феодор разделит страшную судьбу царевича Димитрия, да и судьбу всего выведенного на сцену детского поколения. Этого, конечно, не показано, но сомнений в таком исходе нет, хотя настоящий Шуйский младшего Годунова не убивал, а «всего лишь» предал.
Ильдар Абдразаков в заглавной партии, пожалуй, главное достижение сегодняшней российской оперной сцены. Слова сочувствия подлинным ценителям жанра на Западе, которые, конечно, осознают, чего лишены из-за глупых отмен выступлений одного из ведущих мировых басов. Артист находится в той счастливой исполнительской нирване, когда можно не волноваться за голос и звучание, а сосредоточиться на высокой трагедии как таковой.
Актерские штрихи и приемы Абдразакова убедительны, обширны, щедры, но в то же время тонки, концептуально попадая в десятку. Следить за жестами и изменениями черт исполнителя в непосредственной близости, с первых рядов — особое наслаждение. Но и те, кому достались стоячие места на галерке, не смогли удержаться от овации — заслуженной и по правде сказать, вполне ожидаемой, когда речь идет о появлении настоящего шедевра в репертуаре Мариинского театра.
Евгений Хакназаров
Источник: газета «Культура»
Фото: Михаил Вильчук / Мариинский театр