«Когда пришли немцы...» История одного ребенка войны

Несколько лет назад, когда моей тете, Евгении Лейченковой, было уже 83 года, она переехала жить в Великий Новгород из далекой Риги, и я наконец получила возможность с ней беседовать столько, сколько захочу. И незадолго после переезда я решилась расспросить у нее о военных годах – думала, опубликую когда. Очень рада сейчас, что тогда мы так обстоятельно поговорили. Сейчас, в 2019 году, ее уже нет в живых. 

Наш разговор мы начали с вопроса, от которого теперь веет каким-то лишним официозом: «где вы были, когда началась война»? 

– Когда началась война, мне было 9 лет. Мы были дома, в деревне Старая Киёвка Псковской области Порховского района. Наша деревня была в двух километрах от Порхова, и недалеко от нас, тоже километрах в двух, находился аэродром Малютино. 

В мае отец был на ежегодных военных сборах, и мы вели хозяйство сами, без него. Я жила с мамой, братьями Борисом и Витей и сёстрами Ниной и Валей, была старшим ребёнком. Самой младшей сестре, Вале, было всего несколько месяцев. 

Для меня война началась с того, что над нами стали летать самолёты, и все вокруг стали рыть окопы, а рядом с Порховом начали готовить оборонительные противотанковые рвы. Они и сейчас там есть, выглядят как глубокие канавы. Со стороны аэродрома стали слышаться разрывы бомб. 

Наша семья не могла вырыть окоп, потому что мать была занята детьми, а отца не было на месте. Поэтому мы прятались в окопе у председателя нашего колхоза «Марат» Алексея Метлина, мужа маминой сестры, а для меня дяди Лёши. 

Сам дядя Лёша в самом начале войны тронулся умом. Как только к нам стали приближаться боевые действия, он согнал все стада своего колхоза подальше от города и линии фронта. И потом всё время ходил по разным помещениям и как будто бы по телефону разговаривал со Сталиным. Мог и из окопа поговорить по несуществующему телефону. Говорил: «Товарищ Сталин! У нас всё в порядке. Коровы, лошади, все стада эвакуированы. Будем воевать. Мы победим!» 

Ещё помню, что в самом начале войны у тёти Васюты, сестры нашей мамы, родился сын Ариан. А потом рядом с нашей деревней прямо в реку упал сбитый самолёт. 

Сказанное тут на листе бумаге занимает всего несколько абзацев. На самом деле эта часть беседы длилась около часа. От обилия воспоминаний и впечатлений рассказ тёти всё время перескакивал с места на место, со времени на время, и многие части повторялись по несколько раз. На этом моменте мы сделали перерыв на сладкий чай. Затем мы продолжили с того места, когда в окрестности деревни пришли немцы. 

– Наш город и деревню заняли очень быстро. Стрельба была сильная, но почти сразу закончилась. Из нашей семьи никто не погиб. Когда выстрелы стихли, мы стали выглядывать из окна крайней комнаты и увидели людей в чужих, серо-зелёных шинелях. Они шли по Бельскому тракту, вдоль которого располагалась наша деревня, в сторону аэродрома. 

Ещё через дня два или три состоялась моя первая встреча с немцами. Наш дом стоял на берегу ручья. Мы, дети, зачем-то спустились поближе к воде и увидели три русских шинели, присыпанных землёй. Было видно, что это лежат убитые люди. Всё, что помню о том моменте, это один сплошной ужас. 

Находясь у ручья, мы услышали чужую, незнакомую речь. Мы стали карабкаться по горке вверх и увидели немцев. Они в нас не стреляли, а стали хохотать, и говорят: «Ком, киндер, ком! Бундонки! Бундонки!» Это они нам так конфеты предлагали. Круглые такие, завёрнутые в бумагу. Но мы, конечно, были напуганы и не пошли. 

Ещё через несколько дней немцы пришли в наш дом и поселились в нём. Их было несколько человек, довольно много, и они заняли почти всё — кухню на улице и все три комнаты внутри. Нам оставили сначала часть кухни внутри дома, а затем и оттуда нас выселили в сарай. Относились к нам они неплохо. На маму не ругались, не кричали, сами себе готовили пищу, и даже иногда, когда что-то недоедали, отдавали это нам. Так мы иногда питались супом и кашей. 

– Первое время основной наш рацион составляло то, что осталось на продовольственных складах в деревне Полоное. Это были товары, предназначенные для продажи в магазинах. Люди забирали их себе, и, кто был посмелее да посильнее, брал больше. Нам досталось немного. Помню вкус снетков в больших банках и кильки в бочках — очень вкусно! Ещё какое-то время мололи пшеницу и пекли домашний хлеб. Помню, как одной рукой сыпала зерно, а другой крутила жернова. Но этих запасов ненадолго хватило. 

О жизни с немцами тётя Женя рассказывает, как о чём-то обыденном. Таким же голосом, как обычно предлагает мне выпить чаю с печеньем. Её голос успокаивает. 

– Большую часть времени, что мы жили в занятой немцами деревне, нас кормила корова. Каждое утро мама доила ее, наливала молоко в бутылки и бидоны, клала мне их в две противогазные сумки. Я вешала их на плечи и бежала менять молоко на хлеб. Стучала в двери и говорила: «пан, мильх на брод». Они уже знали меня и выходили с котелками. 

Каждое утро, после того как отнесу молоко, я шла в школу. Как-то в нее приехал немецкий комендант, проверить, как идут занятия. Наша учительница, Клавдия Петровна, и говорит: «Соцкая Женя, вставай, расскажи стихотворение». И стихотворение она тогда выбрала со смыслом — Бородино. И я его перед комендантом и рассказала громко, с выражением. Он сидел почти рядом со мной, на учительском месте, слушал. И ничего не понял. Только похвалил «Данки шон». 

– Началась всё с того, что наши ребята, которые ушли в партизаны, стали делать набеги на немцев. А ребят ушло много — почти все старшеклассники, оставшихся из всех наших пяти деревень можно было по пальцам пересчитать. Немцы устраивали гуляния, вечеринки. И вот появились слухи, что потихоньку, по одному немецкие солдаты и местные полицаи стали пропадать. Жители наших деревень попали под подозрение. 

Если раньше немцы к нам относились неплохо, то теперь их отношение ухудшилось. В городе поставили три виселицы. И когда я ходила менять молоко на хлеб, там всегда кто-то висел. А моя дорога шла как раз мимо них. 

На этом месте мою тётю бросило в дрожь. Она на некоторое время замолчала, потом, как бы собравшись духом, продолжила. 

– Через некоторое время пришлось продать корову. Кто-то сказал маме, что её муж находится в порховском лагере военнопленных. Она поговорила со старостой, который, как ей казалось, имел какое-то положение среди немцев, чтобы он договорился о вызволении мужа из плена. Но через некоторое время стало известно, что староста ничего сделать не смог, и моего отца отправили в лагерь «Девятый форт» в Литве. 

Следующий случай решил будущее жителей всех наших деревень. На праздник Фрола взорвали немецкую комендатуру. Она находилась в гостинице, и в момент взрыва там шло какое-то собрание, где были офицеры. 

«Шёл 43-й год», — говорит мне тётя. И я послушно записываю. Но исследователям истории теперь я уже не могу рекомендовать полагаться на мою родственницу в датах. Видимо, 43-й год был для неё самым сложным. Потому что все последующие события, от которых осталось больше всего впечатлений, она относила именно к этому году. Несмотря на то, что между некоторыми из них успевали пройти все времена года по кругу. 

– С этого момента многих стали расстреливать. Просто за то, что они выглядели неблагонадёжными, или же на них кто-то донёс. 

Нашими соседями была семья Городецких. Когда ещё война не началась, к старику на лето приехала дочка из Ленинграда с сыном и ещё одним мальчиком — соседом по коммунальной квартире. И вот этот мальчик ленинградский оказался евреем. После случая с комендатурой его по первому слову какого-то доносчика забрали. Он был всего на пару лет старше меня, и больше я его никогда не видела. 

Но ближе к осени был и хороший момент. На утеплённом чердаке у нас была комната, где хранились яблоки. В то время мы как раз их складывали на зиму. Я по ступенькам забралась на чердак, открыла дверь, зашла и слышу: «Женя, Женя»! Я страшно испугалась, вскрикнула. А оттуда: «Женя, не бойся, это я, папа»! И правда, из-за яблочной каморки вышел отец. 

Потом мама рассказала, что он там уже какое-то время скрывался. Из литовского лагеря его отдали на работу в семью поляка. И этот поляк через какое-то время помог ему бежать из страны. Так мой отец добрался до дома. От такой встречи я чуть со ступенек не скатилась. 

– Ещё через какое-то небольшое время, где-то в середине осени, в наш дом ворвались немцы с автоматами и собаками. Это было утром, когда дети ещё спали, а мама только топила печку. Нам дали 20 минут на сборы. Собирать было особо нечего. Какие-то сумки стояли собранные уже заранее, но их было немного, потому что главное было — вынести малых детей. 

Помню, что времени не хватало. Нужно было всех одеть. У меня, моего брата Бориса и сестры Нины на ногах, когда мы стали выходить, были валенки. А остальные, младшие дети, Виктор и Валя, были во что-то завёрнуты. Нас и всех жителей нашей деревни выгнали из домов на дорогу, на Бельский тракт. А потом стали поджигать дома в деревне. И мы видели, что вдалеке тоже горят деревни. 

Мы стояли на дороге, рядом с нами была учительница с племянницей Томарой. Я помню, что у них был большой чемодан. Мы стояли рядом с ними. И вдруг подходит к нам один высокий, стройный, красивый немец. Останавливается, револьвер в руке держит. И срывает с руки Томары позолоченные часики, которые достались той от покойной мамы. А потом говорит: «Открывай чемодан!». 

Клавдия Петровна стала возмущаться: «Как вы смеете! Я буду жаловаться в комендатуру. Вы — мародёр!». А он направил на неё револьвер, что-то прокричал и выстрелил ей в ногу. Больше эта нога никогда не восстановилась полностью. И вот лежит Клавдия Петровна, истекает кровью, мы, дети, плачем. А немец заулыбался и пошёл прочь. 

Тётя Женя рассказывает, а у самой руки трясутся и слёзы на глазах. Она смотрит на меня своими большими глазами. И голос её становится, какой-то по-детски тонкий. 

– Через какое-то время пришли двое других немцев, погрузили учительницу на носилки и унесли. Тамара пошла с ними. После войны мы узнали, что Тамара не пережила концлагерь, а её брат умер в партизанах. 

Через некоторое время автоматчики с собаками повели нас пешком в лагерь, бывший военный городок. 

Осень была холодная, уже шёл снег. Мы шли, и по дороге нам встречались брошенные чемоданы и сумки. И мы всей семьёй, включая только недавно возвратившегося отца, попали в порховский лагерь. Жителей наших деревень согнали в один корпус, указали на большие трёхэтажные нары и приказали их занимать. Наша семья, как имеющая малых детей, поселилась на первом этаже. В первый вечер нам еды не дали, а на утром принесли хлеб из расчёта буханка хлеба на семью. 

Там мы пробыли трое суток. Потом снова приехали немцы с оружием и собаками, и нас погнали на станцию. Жителей нашего барака стали грузить в состав «четырёхколёсников» — маленьких крытых вагончиков. В каждый помещалось человек по 50 или больше. 

В вагоне было всего два окна с решётками, но без стёкол. Посередине была прорублена дырка, в неё мы ходили в туалет. Прямо при людях. Какое-то время нас держали там. В наш вагон попал дядя Гриша, падочный, т. е. эпилептик. Он сидел рядом с нами, и когда у него начинался припадок, мы жались к самым стенам, чтоб не покалечиться. 

– Дорога длилась недолго. Через какое-то время нас привезли в Литву, в Рокишкис. Всех выгрузили на перрон, поставили в ряд. Стали приезжать какие-то литовцы и брать работоспособные семьи, т. е. такие, в которых не было малых детей и инвалидов. Непригодных к работе семей оставалось ещё много. И нас снова погрузили в вагоны. 

А еще через двое суток нас привезли к станции Каунас. Здесь находился лагерь «Девятый форт», тот самый, в котором не так давно бывал отец. Потом тоже были казармы и нары, свой небольшой уголок и буханка хлеба. Но здесь мы уже задержались надолго. Было довольно холодно, малые дети постоянно болели простудой, а лечить их было нечем. 

Как только расцветало, нас, подростков, отправляли работать. Сразу после подъёма мы выходили на улицу, кто в чём мог, и занимались уборкой. Там был мусор, грязь и умершие. Это всё надо было убрать. Тем, кто посильнее, давали носилки. Мы всё скидывали на них и несли к воротам. А там уже другая команда людей складывала отходы на машины и увозила за территорию лагеря. В это время младшие дети сидели на нарах, а взрослые занимались какой-то другой работой. Мы их почти не видели. 

Через несколько месяцев, когда всё ещё была зима, лагерников стали отдавать в семьи неблагонадёжных. В семьи тех, насчёт кого подозревали, что они в советское время имели какое-то отношение к партии. И эти люди должны были брать семьи из лагерей и размещать их, как и где хотят. 

Мы попали в семью Большакова, бывшего предателя колхоза. Сам Большаков в это время воевал на стороне русских, а его семья, его мать, жена и двое детей, остались на родине. Нам дали спать на полу с левой стороны комнаты, напротив двери. Послали сено или солому, и мы там, на полу, всей семьёй и спали. 

Страшно было по-прежнему. Помню, как прямо у нас на крыльце застрелили нашего соседа, когда он присел покурить. 

Мы сидим на диване рядом друг с другом. Мертвецов я видела тогда только на кладбище и в морге. И каждая близкая ко мне смерть становилась страшным событием. А тётя говорит о покойнике как о повседневном. Её интонация даже слегка не поменялась. 

– Для меня утро начиналось с того, что мы с братом Борисом шли искать еду. Ходили по домам хутора Дуборайцы (Будорайцы) Антузовской волости, Зарасайского района, в который нас поселили. Шли так далеко, как только могли, заходили в каждый дом и просили еды. Литовцы относились к нам неплохо: давали хлеб, картошку варёную или сырую. Что было, то и давали. Плохо было, что в Литве погода была мокрая, а у нас из обуви только валенки. И эти валенки намокали до самых колен. 

Когда про нашего папу прослышали, что он сапожник, и ему стали незаметно давать на ремонт обувь, жить стало чуть проще. Мы прямо духом воспряли. 

– В этом же доме родилась моя сестра Шура. Это было 1 мая 44-го года. Семью литовцев куда-то отправили, и мы были в доме одни. Отца тоже в тот момент не было. Но уже наступало утро, и мы с мамой спали все на том же полу. Помню, мамке стало плохо. Она говорит: «Женя, беги к соседям, пусть придут ко мне». Я побежала к одному соседу, к другому, но никого уже не было дома. Я прибегаю обратно, плачу: «Мама, никого нет, никто не придёт»! А ей уже совсем плохо. 

Вдруг смотрю, маленький ребёночек, Шура, вышла. Мама сказала обвязать «кишку» и рядом с пупком отрезать. У меня руки дрожат, а она говорит: «Режь, не бойся, режь»! Я обвязала, отрезала, нашла, чем завернуть ребёночка. И так они и остались там с мамой лежать на полу. А я опять побежала искать взрослых. Нашла одну женщину, она пришла, посмотрела, что всё нормально, и ушла. 

Моя тётя Шура успешно пережила войну, послевоенный голод и живёт до сих пор. У неё хорошее здоровье и крепкая семья. Она до сих пор ездит с востока России в центр в гости к сёстрам и брату. 

– Через какое-то время немцев в округе становилось всё меньше, стали слышны выстрелы. Немецкие войска отходили. Мы начали рыть окопы. И снова, как когда-то в Порхове, выстрелы длились недолго. В округе погибло несколько человек, но в нашем окопе все остались живы. 

Уходя, немцы многое оставили. Мы нашли немецкие сапоги и портянки. Помню, как из немецких портянок сшила себе кофточку. И так ей гордилась, что на родину возвратилась в ней же. Больше с уходом немцев для нас, детей, ничего не изменилось. Мы всё так же ходили по домам просить еду. 

Через некоторое время после освобождения областного центра в Рокишкис пригнали вагоны. И мы опять всей семьёй погрузились в небольшие вагончики. Но теперь на улице и в них было тепло. 

– Дом встретил нас пепелищем. Вокруг не было ни одного сохранившегося строения. Мы стали рыть и расширять окопы. Отец поставил прямо в окопе печку, собрал её из кирпичей, набранных с пожарищ. Утром ходили на колхозное поле, собирать гнилую картошку. Если снять с неё кожуру, там внутри было зёрнышко крахмала, вот его мы и собирали. Дома нарывали травы лебеды, стебли одуванчиков, «дудки», всё это крошили, смешивали с крахмалом и пекли пирожки. Вот на этих пирожках мы и выжили. Они нас и восстановили. Ведь «дудки» — они сладкие, вкусные... 

Вскоре отца снова взяли в армию и отправили сначала добивать немцев, а потом воевать в Японию. А мы с мамой и маленькой Шурой остались в деревне. Голод длился ещё довольно долго. Но постепенно жизнь наладилась. 

Мы сидели и молчали. Её руки снова тряслись. Она смотрела куда-то вдаль. Я подумала, беседы на историческую тему стоит заканчивать подведением итогов и спросила: «Что для вас война?» 

– Война — это сплошной и постоянный ужас. Не дай, Господи, ни одному поколению пережить такое. Это постоянный страх. Куда бы ты ни шёл, ты боишься. Самым жутким были те три виселицы в центре Порхова, мимо которых я ходила менять молоко на хлеб. Страшно было слышать выстрелы и понимать, что это расстреливают людей. Страшно было видеть людей, которых вели в лагерь или тоже на расстрел. Страшно было, когда внезапно умирали знакомые. Страшно не знать, кто умрёт следующим. 

До войны у нас был большой, красивый двухэтажный дом с мансардой. Огромный, плодовитый сад. 

А после – трава и «картошка» восстановила нас к жизни. И «дудки». «Дудки» — они сладкие, вкусные. Бывало, наешься их и сыт... 

Мы беседовали с тетей, когда ей было 83 года. В её доме всегда была вкусная еда, а в шкафах лежал запас одежды, которого хватило бы на всех родственников каждого поколения. Она больше никогда не останется голодной и холодной. 

Когда я уже выходила из дома тёти и прощалась с домочадцами, она окликнула меня: «А «дудки»! Знаешь, что такое «дудки»? «Дудки» — они сладкие, вкусные»...

Фото из личного архива и открытых источников.