Почему интеллигенция всегда против власти

Мы имеем в анамнезе опыт страны, где несколько поколений русских интеллигентов были воспитаны в одном-единственном убеждении – государство всегда неправо. А ведь только государство, а вовсе не «прогрессивная общественность» несет реальную ответственность за благополучие страны. Как-то на одном из выступлений политолога и программного директора Валдайского клуба Тимофея Бордачева я задала лектору вопрос: что ответить воюющим на СВО солдатам, которые требуют решительно «жахнуть» по противнику и закончить войну? Тимофей Вячеславович подумал с минуту и с огромным убеждением в голосе ответил: – Посоветуйте им доверять своему государству. Просто доверять. Оно делает все правильно. Тогда меня поразила простота и внешняя неаргументированность этой мысли, что обрекало позицию Бордачева на огромную уязвимость. Как же доверять государству, ведь никакому государству нельзя доверять. Мы же интеллигенция, мы должны во всем сомневаться – и в государстве в первую очередь. Но чем внимательнее я отслеживаю постепенно развивающиеся события, тем больше понимаю, насколько Бордачев прав. История оставила нам грустное наследство. «Насмешка горькая обманутого сына над промотавшимся отцом», – таково наше богатство, как мудро пророчил Лермонтов. На протяжении последних двух веков нашей истории мы с удивительным постоянством увлекались исключительно передовыми мифами Запада и неизменно упускали из виду реальность собственной страны. Это ожидаемо приводило к трагическим разочарованиям, но странным образом никого ничему не учило. Два столетия наше образованное сословие было охвачено одной пламенной страстью – считало себя умнее и дальновиднее власти. Западная версия «свободы» личности на нашей почве обрела неожиданную трактовку. Народники вкупе с едва народившейся к середине ХIХ века русской интеллигенцией свято веровали в то, что государство при наличии подлинной свободы не нужно вообще. Социализм, писал Герцен, это «общество без правительства, свершение христианства и осуществление революций». Самих западных граждан такой взгляд решительно изумлял. «Вы не первый русский, которого я встречаю с таким образом мыслей, – как-то заметил Герцену один мудрый француз. – Вы, русские, или совершеннейшие царские рабы, или анархисты. А из этого следствие то, что вы еще долго не будете свободными». «Все ваши беды оттого, что вы, русские, не умеете благоговеть», – так отозвался на анархические инвективы Герцена другой умный иностранец. «Благоговеть» в его понимании означало признавать за властью универсальное право на ответственные решения, которые общество должно понимать и разделять. Этот народнический анархизм в России имел под собой глубокие идеологические корни. Интеллигенция с самого своего зарождения полагала, что все дело в «просвещении» русской отсталости и пробуждении исконного для крестьян инстинкта справедливости и «общинности». Сотни «просветителей» кинулись в народ, чтобы рассказать ему о его великой исторической миссии – исправить «снизу» ошибки «сверху». Увы, народ видел свои «свободы» в земле, а не в праве, и честно сдавал «просветителей» властям. Власть пыталась решить дело миром. Отмена крепостного права, планы ввести Конституцию – это было то, в чем Россия действительно нуждалась в тот момент. Однако общество к инициативам власти отнеслось все с тем же недоверием и отозвалось террором. Только за 10 лет его жертвами стали 17 тысяч граждан России. 1 марта 1881 года был убит император Александр II. Естественно, рука Александра III оказалась тяжела, хоть и делал он именно то, что требовал от него государственный долг – усмирял. С приходом к власти Николая II ситуация обострилась еще больше. Государь был очевидно неопытен, а между тем под его началом страна двигалась к Конституции и глубоким демократическим преобразованиям. Но и тут общество предпочло встать в позу гордой обиженки. Когда в 1907 году по инициативе правительства была созвана первая в России Государственная дума, стало окончательно ясно: интеллигенция вообще не понимает сути государственной работы и задач управления страной. Инициативы правительства были фактически парализованы. Власть оказалась в изоляции, а страна неотвратимо вступала в эпоху хаоса, чем удачно пользовались большевики, жившие под лозунгом «чем хуже, тем лучше». Все закончилось двумя революциями 1917 года и установлением советской власти. Что было дальше, все знают. Чудовищное падение экономики, Гражданская война, голод, миллионы жертв, коллективизация, снова голод, индустриализация и рабский труд, куда более тяжелый, чем при проклятом самодержавии. Все прежние «зверства» царской власти перед лицом диктатуры пролетариата оказались детским лепетом. Не то, чтобы Ленин скрывал от народа свои планы. Еще в августе 1917 года в работе «Государство и революция» он честно писал о том, что диктатура пролетариата тоже является инструментом подавления. Но с некоторыми деликатными оговорками. «Подавлять буржуазию и ее сопротивление все еще необходимо, – писал он. – Но подавляющим органом является здесь уже большинство населения, а не меньшинство, как бывало всегда. А раз большинство народа само подавляет своих угнетателей, то «особой силы» для подавления уже не нужно! В этом смысле государство начинает отмирать. Вместо особых учреждений привилегированного меньшинства, само большинство может непосредственно выполнять это, а чем более всенародным становится самое выполнение функций государственной власти, тем меньше становится надобности в этой власти». Это популизм чистой воды, но тогда работало. Понятно, что «прогрессивная общественность» была уже обречена на глухое несогласие с новой властью. Да и просто не умела по-другому. 70 лет интеллигенция и государство существовали как будто в разных измерениях – первые ненавидели и аккуратно эзоповым языком «вскрывали язвы», вторые пытались что-то менять, изо всех сил стремясь сохранить систему. Менять в рамках системы получалось плохо. Все удивительные достоинства советской власти – бесплатные медицина, жилье и образование, отсутствие безработицы, колоссальные гарантии со стороны государства – были безнадежно скомпрометированы тотальным недоверием населения. К началу 1990-х у власти просто не осталось опоры в собственном народе. Но и новая революция не принесла исполнения мечты. 90-е – одна из самых страшных страниц русской истории. В итоге мы имеем в анамнезе опыт страны, где несколько поколений русских интеллигентов были воспитаны в одном-единственном убеждении – государство всегда неправо. А ведь только государство, а вовсе не «прогрессивная общественность» несет реальную ответственность за свои решения и благополучие страны. Для «общественности» это не более чем просто слова и красивая поза. То доверие, о котором говорил Тимофей Бордачев, вовсе не есть призыв к слепому послушанию и тому пресловутому «рабству», в котором теперь принято обвинять россиян. Это призыв гораздо более дальновидный. Он требует слома двухвековой исторической парадигмы и вступления в совершенно новую эпоху – взаимной ответственности общества и власти, их правовому и политическому сотворчеству и взаимному пониманию. Давайте же наконец поймем, что тезис Ленина о «кухарках, управляющих государством» – не более чем пропаганда. Давайте, наконец, поверим: Россия – это не только сила и мощь, это еще и очень сложно устроенная система. Управлять этим кораблем со страниц Telegram-каналов не получится. Ольга Андреева