История несвятого Геннадия, который не приехал
Как на грех, именно в эту ночь Паисию не спалось. В келье было сыро и, прочтя вечернее правило, он долго ворочался на своей узкой лежанке, прежде чем провалиться в сон. Потом его разбудили мыши, которые зашуршали и заверещали в углу, что-то не поделив. Паисий очнулся, кинул в мышей рукавицей, а потом сквозь полудрему прорезались слова: это за стеной переговаривалась братия, Петр и Василий, и он четко расслышал свое имя.
Паисий замер. Знал, конечно, что грех это — чужие разговоры тайком подслушивать. Но ничего не мог с собой поделать, любопытство!
Несправедливые слова
Иноки, любившие посплетничать (за что над ними немало подтрунивали в монастыре), обсуждали Тверского епископа Геннадия. Поставлен в епископы он был недавно, пару лет назад, но, сошлись на том Петр с Василием, уже успел нажить влиятельных врагов.
— А главный — митрополит Иона, попомни мои слова! — рассуждал за стенкой Петр. — Не простит он такое, не спустит владыке тверскому, вот увидишь.
— Что не спустит? Не спустит-то что? — гадал Паисий.
И выходило из разговора, который шел за стеной, что недавно митрополит Иона собирал священство и епископов, ближних и дальних. Все спешно прибыли, иные от дорожной грязи не успели-то отряхнуться. И только тверской Геннадий не явился, сославшись на хлопоты и дела.
— Не впервой он так митрополита поносит, которому еще недавно на верность присягал и в любви братской клялся. Тут Иона, сказывали московские, которые вчера у нас за утреней были, ногами топнул и в сторону Твери вроде как пальцем даже погрозил, — пересказывал Петр. — Макарий при вчерашнем разговоре присутствовал? Слышал ли он, о чем московские вчера толковали? — любопытствовал Василий.
— А как же. Но игумен наш ничего не ответил, побледнел только и сказал, что сам своими глазами того не видел, а у епископа дел всегда невпроворот. А я думаю, что Геннадия он в душе осуждает, нет любви между ними.
— За что же, как думаешь?
— Думаю, за то, что простым путем к Богу Геннадий идти захотел. Епископам ведь какая забота? Ешь сладко, спи крепко, у княжьей казны, небось не обеднеешь. Чай, не в монастыре, топором махать не надо, о прокормлении голова тоже не болит.
— А говорят, Геннадий ведь Паисия к себе забрать хотел, да Макарий не позволил. А Паисий, как Геннадия на кафедру поставили, дерзким стал, нос задрал. Гордыня парня точит, вот Макарий его и не пустил…
Дальше Паисий уже не слушал. Кровь прилила к голове, сердце застучало от обиды. Кто это нос задрал? Разве он? Не он ли, Паисий, еще вчера перенял у Петра тяжеленный кряж, который тот нес на себе, и натаскал на всю монастырскую братию чаны с водой? Не он ли несколько раз на дню, за всех молясь, отдельно, вдумчиво, вслушиваясь в каждое слово, молится за них, и за Петра с Василием тоже? Несправедливые слова, незаслуженные…
Кожин
Нет, не просто так вспомнили словоохотливые монахи о Паисии в разговоре своем. Хотя что о нем, юнце, слова не имеющем, казалось бы, заикаться?
Да и Паисий недаром расстроился, чужую беседу подслушав.
Это ведь только лютый зверь может от своей семьи отречься и корни забыть. Хоть должен монах прошлое отринуть и, взяв новое имя, все былое, как старую кожу, наземь бросить, но помнил ведь Паисий, помнил: вот он, веселый кудрявый мальчишка, бежит на руки к матери. Мать — красивая, статная, добрая, и имя у нее тоже звучное — Ксения. Отца же он видит редко, боярин угличского князя Иван Гавренев весь в делах и заботах. И зовут его, мальчика, Павлом. Вечерами же, когда мать берется за вышивание, а он вертится неслухом рядом, иногда просит:
— А расскажи про прадеда, как он из земель дальних приехал.
И мать, Ксения Васильевна, начинает то ли сказку, то ли правду: жил да был в земле свейской славный воин Бакхий Фрянца. Попал он там в опалу, да и поехал на службу к великому князю Василию Дмитриевичу. Служил верно, женился, в крещении стал Ананией. Сын же Анании Василий получил прозвище Кожа, а за храбрость и верную службу великому князю Василию — земли у Кашина. Так и пошел род Кожиных в сельце Гридкове.
— И родились у Василия три сына и дочь. Старший — Матвей, средний Александр, младший Григорий, а дочка — Ксения, я.
Ну а дальше проговаривает скороговоркой, как постригся брат Матвей в иноки с именем Макарий, а брат Григорий постригся с именем Геннадий. Как живут они в разных монастырях, Богу служат и «за нас, грешных, молятся». Все они — Кожины.
Паисий тряхнул головой, согнал морок. Не хотел, чтобы за этими воспоминаниями пришли другие, страшные. Как в один год, когда страшная немочь косила народ кашинский, умер отец, а следом и мать. Как его, плачущего, перепуганного, взял за руку статный высокий мужчина с добрыми глазами: это был Макарий, знаменитый инок из Троицкого, основанного им же, монастыря. Его, Павла, дядя.
— Поехали, — сказал он просто и спокойно. — Будешь со мной Богу служить. А о родителях горько так не плачь, потому что хорошо им у Бога. Мы с тобой об упокоении их души вместе помолимся.
… И был поначалу Павел послушником, терпеливым, все сносившим, кротким. А потом постриг его Макарий в монахи, и стал он Паисий, трудолюбивый инок, книжник, любящий молитву.
Ночной гость
— Все шло хорошо, — думал Паисий бессонной ночью, испорченной мышами и двумя злоязыкими монахами. — Что же не давало мне покоя?
Тут он лукавил, знал же ответ. Очень Паисию, молодому и любопытному, хотелось повидать второго дядьку — но Григорий, постриженный в монахи с именем Геннадий, был в Твери. И так неближний свет, а из монастыря и вовсе не доберешься. Весточки о Геннадии долетали в Кашинский уезд редко, урывками, в виде слухов, носимые бродящими по Руси монахами. Геннадий был архимандритом Тверского Отроча монастыря — славного, богатого, большого. Заглянуть бы в монастырскую библиотеку, каких только дивных премудрых рукописей там, говорят, нет, да и архимандрит до них, молвят, большой охотник, — мечтал Паисий.
Но в Троицком монастыре про Отроч монастырь и его архимандрита и слов не было. Паисий слышал краем уха: иные монахи подозревали Макария и Геннадия в соперничестве — кому не хочется, чтобы свой монастырь лучше чужого-то был? Другие считали, что причина молчания — разные монастырские уставы: мол, слишком сладко в Отроче монахи живут, поэтому, чтобы не соблазнять братию Троицкого монастыря, настоятель о нем умалчивает.
И еще не шел из головы у Паисия один эпизод. Разбудили его однажды, усталого, натрудившегося до мозолей кровавых, посреди ночи, отвели к настоятелю. Вошел он к Макарию, а игумен не один: напротив — красивый, статный человек с веселыми глазами. Тут Паисия словно в сердце ударило: глаза-то точь-в-точь как у матери покойной, Ксении.
— Ну знакомься, знакомься, — говорил, улыбаясь, Макарий. — Не каждый день архимандрита тверского у себя принимаем.
И подмигивал брату. Это был он.
А потом, наговорившись и насмотревшись друг на друга, они прощались. Тут Геннадий и сказал:
— В тверские монастыри, ты помни, двери тоже открыты.
К чему он это? И понятно, и непонятно.
Только запали в душу слова. А потом пришли новости, что стал архимандрит Геннадий Кожин епископом Тверским. И начали монахи в Троицком монастыре Паисия поддразнивать: мол, дядя-то вон высоко как вознесся, надо бы и племяннику повыше-то смотреть, а не конские яблоки убирать и книги переписывать.
— Только молитвенник ты, Паисий, трудно тебе будет, — посмеивался по-доброму и старенький послушник Кондрат, седой как лунь, мудрый-премудрый.
Но Паисия это не задевало. А в Тверь хотелось, это правда.
Две дороги
Утром, мучаясь и бледнея, Паисий пошел к отцу Макарию. Долго и сбивчиво рассказывал, что слышал ночью и какие странные желания бродят в его душе. Под конец набрался смелости, спросил как на духу:
— Говорят, ты, отец Макарий, о епископе Геннадии ни слова не говоришь из ревности, потому что считаешь, что он легким путем к Богу прийти хочет, и это тебе не по нутру. Так или не так?
Макарий долго смотрел на племянника, изучающе:
— Человеку язык дан доброе говорить и Бога хвалить за все, а мы, грешные, норовим и им злое содеять. Разве легкий это путь — быть епископом, каждый день людьми искушаясь? Сам-то подумай! — промолвил наконец.
Паисий покачал головой:
— Искушений у епископа, наверное, много.
— Разве хорошее кто про епископа говорит? Все ли он делает из того, к чему у него сердце лежит, к чему сердце его направляет? Ох, нет, и в том тоже ноша большая. Слышал же, что вчера московские гости епископа Тверского осуждали? А не приходит им в голову то, что он и Иона друг друга любят по-братски, уважение друг к другу имеют, но не себе служат, а то делать должны, что их митрополии и епархии полезно. Легкий ли это путь к Богу? Ох, и тяжелый он!
Паисий молчал и слушал.
— А про Геннадия не говорю, потому что знаю, как ноша его велика, и никому из братии нести такую не желаю. Монаху лучше быть с Богом, чем с людьми, в том счастье, в том и радость, — ты уж попомни.
…Долго они еще говорили, инок и игумен. Ехать в Тверь Паисий передумал. А через неделю молитвы и затворничества вдруг был вызван к игумену.
— Иди, — сказал Макарий, — в Углич. Бери с собой двух братьев, монастырь будете строить. Благословляю.
И пошел Паисий в Углич, закинув за плечи один маленький узелок.
Сообщение История несвятого Геннадия, который не приехал появились сначала на Тверские Ведомости.