«Мужик никогда не бросит того, кто в беде...»
Екатерина ВАЙСФЕЛЬД
Родилась в 1984 году в Москве. В 2012 году окончила Литературный институт им. А.М.Горького.
В 2020 году в издательстве Eksmo Digital (RED) был издан первый роман – «Тверской король», посвящённый русской деревне, красоте природы и первой любви.
Второй роман «Май», опубликованный тем же издательством в 2022 году, рассказывает историю талантливого, но очень одинокого мальчика, мечтающего стать музыкантом.
ЕЩЁ ЖИВОЙ
(Рассказ)
Яркие лучи зимнего солнца рассыпались по снегу каскадом мельчайших самоцветов, разбрелись по окнам многоквартирных домов, растеклись по золотым маковкам церквей и засеребрились на обледенелых ветках деревьев. Город звенел и скрипел, скованный январским морозом, и радовался солнечному дню. Напротив толстых стен Новодевичьего монастыря, недалеко от застывшего пруда розовощёкие, смеющиеся дети катались на санках. Был воскресный день.
Забросив веселье, Санька стремглав бежал домой с горок, таща за собой непослушные санки. Верёвка, за которую он их тащил, была короткой, и санки то и дело больно били ему по ногам. Он раскраснелся от слёз и мороза, полыхая помидорного цвета щеками, его шапка сползла набекрень, из-за чего левое ухо страдальчески багровело на холоде. Он бежал и заливался слезами, вытирая заледеневшим рукавом куртки текущие из носа сопли. Санька увидел нечто, что его потрясло до глубины души, и одним его желанием было поскорее вернуться домой, выплакать своё горе и больше не ходить на горки. Никогда.
Дома всё было как всегда. Мама трещала с подругой или сестрой, второй час накручивая на палец телефонный провод. На плите слабо булькала жёлтая бурда, которая в скором времени должна была стать гороховым супом. Отец ещё дрых в своей маленькой комнате, выделенной ему после многолетних скандалов, доходивших чуть ли не до мордобоя. Санька теперь жил в большой с мамой. Их столичная двушка на первом этаже с окнами на север больше походила на склеп. Здесь никогда не видели солнечного света. На кухонном подоконнике в чёрном горшке рос единственный из выживших цветов декабристов (когда-то их было в три раза больше), распустившийся этой зимой двумя жалкими белыми цветками.
Санька забежал домой, кинул санки посреди прихожей, завис над ботинками, торопливо пытаясь их расшнуровать. Но слёзы застилали глаза, а пальцы не слушались. Он беспрерывно всхлипывал. То тише, то громче.
— Спит, у себя, как ни в чём не бывало, – послышался мамин голос из кухни. — Безвольный, ни на что не годный. Ну хоть какой толк от него? Ну хоть какой малюсенький? Вчера опять где-то наквасился.
Нет, это она не с подружкой и не с сестрой. С теми она уже давно все кости мужу перемыла. Кто-то малознакомый, кто редко звонит. Кому можно пожаловаться. Она жаловалась и ничего не делала. Жаловалось по привычке и терпела, наверное, потому что некуда было уйти. Так они жили в позднем браке уже семь лет. С того года как родился Санька. А до этого десять месяцев ездили друг к другу в гости. Познакомились где-то в Крыму, в конце восьмидесятых, а жили в разных городах. Курортный роман перерос в хроники бытовых скандалов с битьём посуды, унижениями, угрозой подать на развод и редкими, очень редкими периодами тишины.
Дёрнув ногой, Санька скинул один ботинок, оставшись в толстенном шерстяном носке. Ботинок ударился о входную дверь и приземлился на коврике у порога. Поломанная дверца стенного шкафа распахнулась и показала нутро со сваленным на полках барахлом и висевшими на вешалках куртками, плащом и маминой шубой из нутрии, подаренной мужем с премии на каучуковом заводе. Это было давно, ещё до времён алкогольной зависимости.
Санька всё всхлипывал и, упёршись пальцами освобождённой ноги в пятку обутой, стянул второй ботинок. Шерстяной носок колом застрял в обувке.
— Это наказание какое-то! — Продолжал слышаться мамин голос, приглушённый кухонной дверью со стеклом в центре, обклеенным цветной плёнкой. — Квасит постоянно. А когда не квасит, сидит, нет, точнее лежит, развалившись у телевизора. Не знамо для чего живёт. Ой дура-то… — Вздохнула она. — Говорила мне мать: «Не торопись». Что ж не торопиться, когда все замужем, а мне уже за тридцать? Правда, был у меня тогда на работе другой ухажёр, чё я, дура, от него нос воротила?.. Может, счастливой была бы…
Дальше повисла большая пауза, затем эмоциональный возглас:
— Да не будет он кодироваться! Он же божится, что непьющий, Валь… Это мы, бабы, по их мнению, вселенское зло. А они — в белом фраке. Я — дура. Я!
Санька открыл дверь на кухню и явился посреди душной гороховой вони в зимней куртке и с зарёванным лицом. Встал с опущенными по швам руками и с выражением глубокой печали посмотрел на маму.
— Валь, я тебе перезвоню! Ты почему сюда в куртке завалился? — Строго спросила она, глядя на розовую, пышущую морозным воздухом физиономию сына, доведённого собственной впечатлительностью до полного отчаяния.
— Мам, я больше не пойду туда, ни за что! Ни один, ни с Вовкой, ни без него. Ни за что не пойду, — заплакал он вновь.
— Тебя, что, там обидели? Или ты с санок упал? Иди разденься, говорю!..
— Нет, мам, не упал. Там… там… пошли покажу… Нет, не пойду! Ни за что больше! — Санька усилил рыдания, продолжив стоять как провинившийся под драконовским взглядом своей матери.
— Ну-ка пошли. Разденешься, умоешься, заодно расскажешь, что там у тебя стряслось. Семь лет, уже большой, а всё хнычешь…
Они прошли в прихожую.
— Ну, Саш, сколько раз говорила не бросать здесь санки, а? Смотри — натекло!
— Я не буду больше на них кататься!
— Раздевайся. Не стой столбом.
— Мам, там собака!.. Пошли посмотрим…
— Ты издеваешься?
— Там на горках собака!..
— Какая собака? На что она тебе сдалась?
— Мам, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!
— Да что тебе? — Рявкнула она.
— Пошли посмотрим.
— Никуда я не пойду. Собак, что ли, не видел?
— Мама! — И снова из-под его сереньких, по-мужски коротеньких ресничек покатились горошинки слёз.
— Раздевайся, тебе уроки делать.
— Не буду! Не буду! — Санька вцепился в куртку, которую ещё не успел снять, и начал её тягать туда-сюда. Молния с треском разошлась. Мама тут же дала подзатыльник, сын угомонился, отвернулся и захныкал, низко повесив голову.
В отцовской комнате кто-то зашевелился. Затем затих. Секунды тишины — и послышались новые звуки: кряхтение, поскрипывание кровати. Снова всё замерло. С третьей попытки, наконец, отец поднялся и тяжёлым шагом подошёл к двери. Он вышел из темных прерий своей комнаты, где были наглухо занавешены шторы, и встал посереди коридора. Вид у него был болезненный, растрёпанный, заспанный. Он был щупленький, с бестолковым взглядом воспалённых от алкоголя глаз. Его свалявшиеся волосы торчали в разные стороны майским пушком, припухшие губы запеклись в гримасу, под глазами розовели отёки.
— Что за шум? — Хриплым голосом спросил он.
— Явление, — прокомментировала жена. — Сын твой весь в слезах пришёл с горки.
— А ну-ка сюда, — махнул он рукой Саньку.
Мальчишка покорно подошёл к отцу, понурив голову.
— Что случилось, сынок? Обидел кто?
— Пап… там собака на горках.
— Что-что?
Отец сел на корточки перед сыном.
— Ну? Говори…
— Она там замёрзла, пап. Лапы поджимает, тянет за собой, пап, — и Санька снова заплакал. – Она умрёт, пап…
— Санька! — Отец взял сына за плечи и участливым взглядом уставился ему в лицо, близко-близко. — Мужик не бросает! Слышишь? Мужик никогда не бросит того, кто в беде.
— Да, пап, — раскраснелся сын, утирая слёзы с круглых щёк. — Да!
— Ну-ка пошли, бери санки. Мужик всегда спасёт. Понял? Запомни это.
— Куда? Он ещё не поел. Обед стынет.
Отец махнул рукой и стал неуклюже второпях одеваться.
— Только сюда не вздумайте притащить, — крикнула жена вдогонку.
Недалеко от шумных горок, в колючем морозе, у магазинчика на другой стороне улице, где торгуют не столько продуктами, сколько алкогольной снедью, шарился пёс. В холке не выше сорока сантиметров, живот, как у поджарой гончей, втянут почти до хребта, задние лапы то волочит, то опирается на них и тут же падает на тощий зад. Но по виду ещё молодой, морда щенячья. На каждого, кто выходит из магазина, смотрит с надеждой графитового цвета глазами, двумя мутными доверчивыми зрачками. Заранее прощая человеку и скупость его души, и равнодушные взгляды, и пустые руки.
— Вон он, — выкрикнул сын. — Ещё живой!
Радостный Санька подбежал к псу. Тот сначала шарахнулся в сторону, поджав хвост под самый выгиб живота, потом опасливо стал маленькими шажками подходить, вытягивая шею, стремясь мордой к протянутой руке и по капле наполняясь доверием к запаху незнакомцев.
Отец подхватил щенка, водрузил на санки.
— Придержи там. Мож, доедем.
Но пёс забеспокоился, завертелся, пытаясь соскочить.
— Эх, ты, шкура, спасти же тебя хотим, дурень, — нагнувшись к испуганной собаке, сказал отец.
— Куда мы его, пап? — Задыхаясь от эмоций, спросил мальчуган.
— Домой, Санёчек, выхаживать будем.
— Мама злая сегодня, не пустит.
— Она не злая, сынок. Она уставшая… но она полюбит, вот увидишь… — И понёс несчастного пса на руках.
Радостный Санька, на чьём лице в эти минуты золотилось солнце, с гордостью смотрел на отца. На его чёрную нахлобученную кое-как шапку, на щупленькую фигурку с сильными руками, на его напряжённые плечи с красной шеей, не покрытой шарфом. Смотрел и вытягивался ростом, торопливо шествуя за ним след в след, везя по скрипучему снегу пустые заледеневшие санки.