Имела ли успех народническая сказка-былина об Илье Муромце среди крестьян?
Невольно возникает вопрос: имела ли успех народническая сказка-былина об Илье Муромце среди крестьян? Просматривая «Дело о революционной пропаганде в империи», которое в 1877 году разбиралось в Особом присутствии Пр авительствующего Сената, легко убедиться, что фабричные и крестьяне к сказке об Илье Муромце проявили особые симпатии. Крестьяне обычно называли эпические песни о богатырях «старинами» или просто сказками. Они и народническую былину воспринимают как сказку, хотя она и написана в стихах, былинным размером. В следственных делах имеются показания К. И. Пономаренко о чтении былины-сказки в артели каменщиков. Ссылаясь на крестьян, бывших с ним в артели (Илью Прокофьева, Михаила Петрова, Кирилла Иванова, Савелия Петрова, Ефима Сергеева и др.), Пономаренко свидетельствует: «Они рассказывали мне, что на работах в Петербурге посещал их Ярцев и сам принимал даже участие в работах, помогая им носить кирпич.
Ярцев приводил к этим каменщикам каких-то двоих или троих своих знакомых, которые по вечерам в квартире рабочих читали сим последним какие-то книжки не только печатные, но и писанные в тетрадках. Книжки эти, по словам крестьян, были очень занимательны, так что они, заслушиваясь, долго по ночам не спали. Из книжек, прочитанных рабочим, обратила особенное их внимание сказка об Илье Муромце, но не такая, какая сохранилась в народных преданиях, и не печатная, а написанная в тетради. В сказке этой рассказывается, как Илья Муромец объезжал или шел по полю и все спрашивал крестьян, на кого они работают. Встречая всюду, что крестьяне работают на господ, он отправился прямо к господину и изрубил как его, так и всех бывших у него гостей, а все имущество его роздал крестьянам, сказавши „будьте счастливы"» ’.
Михаил Петров из деревни Измайлово даже сохранил в своей памяти основную сюжетную ситуацию «сказки»: Илья Муромец громит помещиков и наделяет крестьян землей. О содержании «Ильи Муромца» он рассказывает своими словами: «Тут Александр Викторович (Ярцев.— В. Б.) стал читать нам сказки про Егора, Микиту,— ничего такого. Потом сказал, что товарищ (черненький) лучше читает, и тот читал. Приходил Александр Викторович один только раз, а после него пришли уже трое: один толстый, курчавый, заикается, голос громкий, и тот же сухощавый. Тут они прочитали нам про Илью Муромца, читал черненький. Сказка состоит в том, что мужик голодный все работал да работал, весь, говорит, век работаю, а поесть нечего, все на барина работаю; тогда Муромец пришел к барину, а барин все ест да пьет с семьей; Илья всех порушил, пришел к мужику — «Ну, теперь живи. И у нас, говорит, вот казаки хорошо живут». И третий раз приходили опять двое, да их дворник не пустил, это подрядчик велел; народ не спит, слушает их, ну и не пустили. Они пригласили меня и товарища моего Петра Осипова выпить пива, мы ходили, выпили; они сказали: жаль, книги хорошие принесли почитать, да не успели».
«Черненький» пропагандист, который читал сказку об Илье Муромце,— это, бесспорно, Степняк-Кравчинский, а «толстый» — его приятель Дмитрий Рогачев. Илья Прокофьев из Тверской-губернии свидетельствовал, что «в артели товарищи Ярцева читали сказку не по печатному, а по писанной книжке или тетради». При этом он уточняет, что «один из товарищей Ярцева — черненький — имел большие глаза навыкате, курчавые волосы, черную небольшую бородку и усики», что «этого самого он видел по возвращении своем из Петербурга здесь, т. е. в Измайлово» ‘. Именно Степняк-Кравчинский и Рогачев жили летом у Александра Ярцева в деревне Андрюшино, выдавая себя за пильщиков, посещали окрестные деревни и встречались с крестьянами, среди которых был и Илья Прокофьев из деревни Измайлово. «Сказку» об Илье Муромце крестьянам читал и Ярцев. Об этом он говорит в своих показаниях: «Тоже я читал писанную сказку про Илью Муромца андрюшинским крестьянам, я получил ее в квартире или Шишко, или Синегуба». Иван Гришин из Тульской губернии ссылается на того же Синегуба: «Иногда Синегуб читал нам книги «Дедушка Егор», «Митюха», «Очерки фабричной жизни», «Степан Разин», «Илью Муромца» («Илью Муромца» с писанной тетради). «Илью Муромца» я брал у Зарубая (Степана Зарубаева.— В. Б.) и переписал два листа».
Таким образом, можно утверждать, что пропагандистская сказка «Илья Муромец» летом и осенью 1873 года усиленно распространялась среди рабочих и крестьян и имела у них несомненный успех. Автором ее был Сергей Синегуб, главными распространителями — Сергей Крав- чинский, Дмитрий Рогачев и Александр Ярцев. Сергей Кравчинский и Дмитрий Рогачев первыми отправились в ответственное путешествие по деревням и селам. Л. Э. Шишко рассказывает об отъезде Кравчинского в Тверскую губернию: «Идти в народ значило тогда выйти из университета, бросить книги, расстаться с городской жизнью и надеть на плечи сермягу,— а вместе с нею войти целиком в шкуру чернорабочего или фабричного. Я помню, как впервые уходил в народ Кравчинский и как я провожал его на петербургском вокзале. Он был в посконной рубахе и серой поддевке, с узелком под мышкой; кроме меня, его провожала незнакомая мне бледная женщина с интеллигентным лицом и заплаканными глазами. Кравчинский был по обыкновению очень оживлен, много говорил и метался по вокзалу, не обращая никакого внимания ни на свой костюм, ни на стоявших подле жандармов. Но вот зазвонил звонок, мы простились, и он уехал в Тверскую губернию, к одному знакомому мелкому помещику, к которому поступил в качестве чернорабочего. Это было в июле или августе 1873 года» ‘.
Далее Шишко отмечает умение пропагандистов подойти к крестьянам, завоевать их доверие. «Как Кравчинский, так и Рогачев,— пишет Л. Шишко,— были оба выдающимися пропагандистами. Рогачев обладал веселым, открытым характером и легко сходился с простым народом; когда он бродил потом в качестве пропагандиста более трех лет по Руси, его повсюду принимали зЪ настоящего рабочего. В Кравчинском были другие сильные стороны, он производил на слушателей впечатление своими знаниями, обширной памятью и той внутреннею силою, которая всегда чувствовалась в нем. Оба они действовали крайне решительно, смело вступали в разговоры и мало стеснялись в речах. Немудрено поэтому, что скоро о них стали распространяться всякие слухи в той местности, где они странствовали в качестве пильщиков, и, в конце концов, их велено было задержать».
Кравчинский и Рогачев вернулись из Тверской губернии полные веры в крестьянство, в действенность пропаганды, в возможность революционных преобразований. Народ «встречает своих друзей не только без всякой подозрительности, но с распростертыми объятиями и открытым сердцем; речи их (пропагандистов.— В. Б.) выслушивались с глубочайшим сочувствием; все, стар и млад, по окончании долгого трудового дня, собирались вокруг них в какой-нибудь темной, закопченной избушке, где, при слабом свете лучины, они им говорили о социализме или читали какую-нибудь из захваченных с собой книжек».
С такой теплотой и признательностью отзывалсяКравчинскийо тверских крестьянах, с которыми ему довелось встретиться и побеседовать. Ближайшее будущее покажет, что Кравчинский сильно преувеличивал увлечение крестьян социалистическими идеями, слишком идиллически рисовал деревенские вечера, проведенные за чтением книжек, в разговорах о крестьянском житье-бытье. Это был начальный, самый романтический период «хождения в народ», полный светлых надежд, радужных иллюзий.
Необходимо сказать и о третьем пропагандисте, действовавшем вместе с Кравчинским и Рогачевым в Тверской губернии. Это был тверской дворянин Александр Ярцев. Отказавшись от поместья, отрекшись от дворянского сословия, Ярцев поступает на службу сельским учителем, а затем собирается сделаться офеней. Он заводит дружбу с Синегубом, Кравчинским и Рогачевым, пытается в Андрюшине (около Торжка) открыть типографию для печатания пропагандистской литературы. В Петербурге, у Измайловского моста, в артели каменщиков Ярцев читает отрывки из поэмы «Кому на Руси жить хорошо». В Твери он пересказывает солдату Никифору Нефедову сказку Щедрина о двух генералах.
В своих показаниях Ярцев позднее пояснял: «Я обратил внимание (солдата Нефедова.— В. Б.), как генералы, наевшись, связали мужика, так, сказал я, и вы вяжете один другого, но он едва ли это понял» ‘. Наконец, у крестьянина деревни Андрюшино Моисея Аверьянова хранилось стихотворение, написанное карандашом на клочке бумаги, послужившее впоследствии прямой уликой против Ярцева:
Друзья, защитники свободы.
Для вас ударил славный час.
Вы, притеснители народа,
К ответу призываю вас.
Смотрите, села в разореньи.
Мужик, ограбленный кругом.
Томится, стонет под ярмом,
И ждет от нас он избавленья.
К оружью! Ратники! Построимся в полки!
Вперед! На царские штыки!
Моисей Аверьянов показывал, что это стихотворение Ярцев продиктовал библиотекарю Румянцеву, зайдя вместе с ним в гости к Аверьянову перед отъездом из Торжка в Петербург Ярцев распространял воззвание, призывающее крестьян к сплочению в борьбе против помещичьего и правительственного гнета. Текст воззвания Ярцев восстановил по памяти (вероятно, в несколько смягченной редакции) и представил в Следственную комиссию: «Предъявлено лично Ярцевым 21 декабря 1873 года. Насколько я могу припомнить, содержание обращения, писанного мною в Петербурге в октябре месяце и оставленного у Моисея Аверьянова в избе, следующее: Братцы! вам нечего говорить, что вас на каждом шагу обманывают, что ваши труды идут только в пользу богачей да подрядчиков.
Вот о чем подумаем — как избавиться от этого. Правительство не думает, чтобы улучшить ваше положение, ему как бы побольше набрать денег, чтобы заплатить своим чиновникам, да набрать войска, чтобы похвастаться перед другими государствами. Вот в Самарской губернии, что вы называете на низу, какой хлеб прежде родился, слава об этом и до сих пор у вас сохранилась, да и там теперь народ мрет с голоду, теперь едят всякую дрянь. Это потому, что там у крестьян земли мало да податями выжали из них все, что они могли бы запасти на голодный год. Случилась засуха, и теперь им смерть. Я слышал, что у вас говорят об уравнении земли, то от правительства вам ждать этого — нечего, оно сыто, а сытый голодного не понимает.
Вот как можно самим это сделать и заодно и оброки уничтожить. Надо учиться грамоте, узнать все, как должно быть, конечно сперва немногие из вас до этого могут дойти, но когда эти узнают, то они научат других, и так далее. Когда большая часть народа будет настолько учена, что будет знать, как должно быть, то тогда можно будет это все сделать. А главное,— только тогда вы добьетесь толку, когда будете сами хороши, не будете завидовать один другому, а будете смотреть один на другого как на брата и выручать один другого из беды. Тогда, когда вы до всего этого достигнете, то выберете из себя выборных людей, умных, добрых, честных, которые будут вами управлять. За выборными вы сами будете следить, чтобы они делали все по закону, так как законы и все порядки будет каждый знать.
Теперь же вот и есть земское собрание, да что в нем толку, никто из вас ничего не понимает. Мужики в гласные выбирают не того, на кого можно понадеяться, а того, кто поднесет больше водки, вот вам и выборные; когда народ темен да сам нехорош, то и выборные пользы не приносят. Стенька Разин и Пугачев тоже хлопотали об улучшении народного быта, да ничего хорошего не сделали, потому что народ был очень неразвит и не понимал своей пользы, а слушался каждого негодяя; крови пролили много, а пользы ничего не сделали.
А все оттого, что каждый хлопотал только о себе, а о другом же не думал. Итак, братцы, будем стоять все за одного, один за всех, и тогда только можно будет вам избавиться от податей и рекрутчины, уравнять землю, а до тех пор учитесь и делайтесь лучше. Обращение это составлено мною, за подлинность выражений не ручаюсь, но сущность его, насколько могу помнить, такова. Александр Ярцев» Эта прокламация Александра Ярцева не получила широкого распространения. Всю Россию тогда облетела другая прокламация, тоже вышедшая из кружка «чай- ковцев» и изданная отдельной брошюрой в Петербурге. Автором ее был Леонид Шишко.
Ярцев создавал свою тверскую прокламацию, видимо, не без влияния петербургской. Прокламация Шишко написана настолько своеобразно, что от традиционного прокламационного стиля в ней почти ничего не осталось. Это спокойный, эпический рассказ, вернее даже сказ, без революционных призывов и лозунгов. Пропагандист разговаривает с крестьянами, беседует с ними, напоминает об их тяжкой доле и дает дружеские советы. Стилистически эта беседа напоминает прокламацию «Барским крестьянам» Чернышевского. Вот самое начало прокламации Шишко: «Чтой-то, братцы, как тяжко живется нашему брату на русской земле! Как он ни работает, как ни надрывается, а все не выходит из долгов да из недоимок, все перебивается кое-как, через силушку, с пуста брюха да на голодное; день-то деньской маешься, маешься под зноем да под холодом, ровно каторжный, а придешь домой — иной раз и пожевать нечего».
В самом конце повторяется обычное обращение к крестьянам: «Только будемте дружно, как братья родные, стоять за наше дело великое. Вместе-то мы сила могучая, а порознь нас задавят враги наши лютые!» Об этой прокламации, переиздававшейся также под названием «Мужицкая правда» и «Храбрый воин», справедливо говорил С. М. Кравчинский: «Это — листовка, всего четыре страницы, но революционная литература не содержит в себе ничего более совершенного, ибо это — живая речь живого человека, которую автору удалось положить на бумагу со всей простотой, неправильностями и естественным одушевлением». Действительно, прокламация «Чтой-то, братцы…» утрачивает элементы высокого агитационного стиля, она явно клонит в сторону живого разговора с крестьянами, дорожит простотой и доверительностью интонации.
В.Г. Базанов