Круглый стол товарища Сталина: какие легенды, песни и сплетни сочинял советский народ про команду вождя

На заре существования Советского Союза большевики объявили себя плотью от плоти народа и противопоставили иерархическому обществу царизма новое братство — и народ зачастую воспринимал эту идеологему буквально. Например, некоторые граждане считали наркома по военным и морским делам Климента Ворошилова своим родственником и регулярно сообщали ему об этом в письмах, жены советских пролетариев влюблялись в наркома Лазаря Кагановича, а о бывшем крестьянском старосте Михаиле Калинине слагали песни. Как советские люди выражали свои чувства к правящей верхушке, восторженные и не очень, с помощью социалистического фольклора? Об этом американский историк Шейла Фицпатрик написала в книге «О команде Сталина», вышедшей в издательстве Института Гайдара. Публикуем фрагмент из нее.

Начало культа Сталина, который сам Сталин публично отвергал, но которым, вероятно, втайне наслаждался, восходит к празднованию его пятидесятилетия в декабре 1929 года. 21 декабря «Правда» посвятила почти весь свой восьмистраничный выпуск беспрецедентному празднованию его достижений («Сталин и индустриализация», «Сталин и Красная армия») и поздравлениям с днем рождения. Читая «восторженные статьи» Калинина, Куйбышева, Кагановича, Ворошилова, Орджоникидзе, Микояна и других, молодой московский коммунист критически прокомментировал в своем дневнике: «Конечно, т. Сталин великий человек. Но не слишком ли чрезмерны похвалы?»

Такое ворчание продолжалось в партийных кругах в течение нескольких лет, но перспективный молодой коммунистический экономист Николай Вознесенский (который в 1940-х годах, перед своим впечатляющим падением, поднимется до должности члена Политбюро) считал, что критики были просто скрытыми консерваторами, не признававшими гения Сталина как пропагандиста.

Много лет спустя особую вину за разжигание культа Микоян возлагал на Кагановича, который, выступая в качестве московского партийного секретаря, переполнял свои речи преувеличенной похвалой Сталина, но другие считали, что сам Микоян с его армянским красноречием внес в это немалый вклад. Впервые огромный портрет Сталина в военном плаще, в окружении меньших портретов других членов Политбюро, водрузили перед Мавзолеем Ленина во время первого большого парада физкультурников в 1933 году.

Когда реальный Сталин и его команда смотрели парад поверх этих массивных изображений, по сравнению с ними они казались ничтожными.

В годовщину смерти Ленина несколько недель спустя «Правда» с гордостью провозгласила, что ленинизм одержал «великую всемирно-историческую победу»: под руководством Сталина большевики добились того, что «социализм в нашей стране победил».

Новый ритуал — аплодисменты с их градациями (от «Аплодисменты» до «Бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают») стал теперь частью всевозможных праздничных собраний, а не только партийных съездов. Советский репортер, очарованный этим, опубликовал почти антропологический отчет о встрече, посвященной достижениям стахановцев (выдающихся рабочих), на которой присутствовали Сталин, Орджоникидзе и другие лидеры.

Сталин был центром этих новых ритуалов празднования, но он был не одинок. Слово «вождь», для обозначения особого типа высшего или харизматического лидера, использовалось в 1930-х годах не только в единственном числе для Сталина, но и во множественном числе (вожди) для членов команды.

Чествование вождей было особенно впечатляющим в середине 1930-х годов на больших общесоюзных собраниях жен руководителей промышленности и командиров армии, на которых присутствовали Сталин и команда. В них не участвовали собственные жены членов команды (они были вообще совершенно невидимы в советских СМИ); все это происходило в экстатическом взаимодействии между женами руководителей второго уровня и членами команды — Ворошиловым, Орджоникидзе и Кагановичем — вместе со Сталиным.

Особенно усердствовали «их» женщины, то есть жены начальников их ведомств: армии, тяжелой промышленности и транспорта соответственно. Валентина Штанге, жена высокопоставленного железнодорожника, впервые увидев Кагановича вблизи, заметила: «Он довольно красивый, а его глаза просто замечательные, такие выразительные! Прежде всего огромное спокойствие и ум, затем целеустремленность и непреклонная воля, но когда он улыбается, то просвечивает его внутренняя доброта».

Появился новый жанр советского фольклора — песни и стихи народных сказителей, традиционные по форме и современные по содержанию. В них не только иносказательно воспевался Сталин, но появилось и новое название для его приближенных — они стали теперь его соратниками.

Эта популярность была, без сомнения, результатом того, что он часто появлялся на публике в театрально выразительном виде: например, на параде, посвященном годовщине революции в 1935 году, который он принимал в новой маршальской форме, на великолепном коне. Это было временем возвращения военной формы и орденов, которые в первые пуританские послереволюционные годы были отменены. Войска на параде, который принимал Ворошилов, тоже были в новых формах с погонами, которых не видали с царских времен.

В своих стихах о Ворошилове казахский народный поэт Джамбул говорит о подвигах Ворошилова в «дыму и огне» Гражданской войны, а также прославляет его как главу армии («Батыр Ворошилов на рыжем коне/Он скачет по площади ветра смелее»). Особая любовь народа к Ворошилову проявилась в появившемся примечательном виде корреспонденции: письмах от людей, которые утверждали, что они его родственники. Подобные письма писали только Ворошилову.

Другим соратником Сталина в народном эпосе, посвященном Гражданской войне, был Орджоникидзе. «Сильный и могущественный воин Сталин быстро встает, прохаживается, гладит свои черные кудри, подкручивает усы и закуривает трубку. Он знает, что делать. Его план одобрен, и Ленин велит ему повести героев Семена Буденного (командира кавалерии) и Орджоникидзе на бой против белых».

У Калинина в фольклоре другой образ; он не рыцарь, а крестьянский староста, который, оказавшись у власти, принимает в Кремле гостей, кормит и поит их. Огромное число людей писали письма Калинину или приезжали в его кабинет в Верховном Совете. «Вы моя единственная радость», — писал один из его корреспондентов.

Киров, пока был жив, пользовался популярностью в Ленинграде, но не в общенародном масштабе, и даже получал критические комментарии (говорили, что если прочитать его фамилию задом наперед, получится ворик, то есть маленький вор). Однако после своей безвременной кончины он стал темой народных плачей.

Конечно, у народа были и иные средства выражения своих чувств, и тут уже мнения о руководстве высказывались совсем в другом тоне. Популярным жанром были анонимные письма вождям, хотя НКВД делало все возможное, чтобы выявить их авторов. В этих письмах некоторые жаловались, что власть захватили евреи, а неевреи, такие как Сталин и Киров, им продались.

Один анонимный автор писал, что страной управляет кавказский князь Сталин и его верный слуга, крестьянский староста Калинин. Также его волновало, почему строительство тюрем не включили в пятилетний план.

Нехаризматичный Молотов не заслужил внимания народных сказителей, но к концу 1930-х годов и он получил признание. В 1940 году к его 50-летию вышел ряд хвалебных публикаций, а в 1939–1941 годах он обогнал всех членов команды (включая Сталина) по числу городов, колхозов, заводов и институтов, названных в его честь, в том числе уральский город Пермь, который в 1940 году переименовали в Молотов. Безусловно, переименования в его честь начались сравнительно поздно.

До него, в 1920-е годы, в честь Сталина был назван волжский город Царицын (Сталинград), поскольку Сталин воевал там во время Гражданской войны, а также украинский промышленный город Юзовка (Сталино). Тверь, старинный город к северу от Москвы, в 1931 году получила имя Калинина.

Вятка на Урале и Самара на Волге были переименованы соответственно в Киров и Куйбышев, после того как они оба скончались в середине 1930-х годов, а Ворошилов вскоре после этого «получил» Луганск и Ставрополь. Городу Владикавказу на Северном Кавказе в 1931 году было присвоено имя Орджоникидзе, а четыре года спустя в честь него назвали также промышленный украинский город Енакиево. Но тут следует вспомнить о том, как быстротечна слава, ведь в течение предыдущих шести лет Енакиево называлось Рыково, в честь правого уклониста Алексея Рыкова.