«Они будто ждут своего часа». В работе поисковиков есть место мистике
Каждые выходные московский предприниматель Михаил Богданов приезжает в Тверскую область, чтобы копать землю. И делает это круглый год, даже зимой, если, конечно, позволяет погода.
За спиной у поискового отряда «Пионер», который он возглавляет, — тысячи поднятых и перезахороненных бойцов Великой Отечественной. И сотни возвращённых имен. Сейчас отряд работает в Зубцовском районе Тверской области, где летом 1942-го располагался медсанбат и где хоронили умерших в ходе боёв за плацдарм на реке Вазуза. Там мы и поговорили с Михаилом Богдановым.
Забытые захоронения
Дмитрий Писаренко, aif.ru: Что за люди участвуют в поисковом движении? Нужна ли для этого какая-то специальность?
Михаил Богданов: В нашем отряде ребята абсолютно разные. Есть программисты, айтишники. Кто-то на складе работает, кто-то — водителем. У кого-то есть свой бизнес, и он позволяет ему освобождать время, которое уделяется поисковым работам.
То есть люди собрались совершенно разных специальностей. Обычный социальный срез общества. Что касается меня, то я предприниматель, занимаюсь изготовлением новогодних гирлянд, украшаю Москву.
— Поисковый сезон длится с весны до осени?
— Мы работаем круглый год. Не выезжаем только зимой, когда морозы или снег выше колена — тогда щупом уже землю не пробить.
Лично я приезжаю во Ржев каждые выходные, со мной ещё два-три человека постоянно. Остальные — по мере возможности. Вот сейчас большой фронт работ, поэтому подтянулся почти весь отряд, около 20 человек.
— В каких местах ведёте раскопки?
— Преимущественно в Тверской области, Ржевском и Зубцовском районах. Также выезжаем в Новую Москву, на Нарский рубеж.
Вообще, мы специализируемся на боевых захоронениях: работаем в полосе наступления, как правило, и ищем тех, кого хоронили прямо во время боёв. Это так называемые санитарные захоронения: погибших просто складывали в ближайшую яму и засыпали.
В этот раз впервые работаем на госпитальном кладбище при медсанбате.
— Как так вышло?
— Мне позвонили сотрудники из администрации Зубцова и рассказали, что кто-то нашёл на чердаке папку с актами перезахоронений 1956 года. Я приехал, отсканировал. На самом деле, когда происходило укрупнение братских могил, не все захоронения переносили. Опасались, что там ещё не до конца разложившиеся тела. Бывало, что землю просто разравнивали, запахивали под поля.
В общем, по этим актам мы узнали, что во время войны здесь была деревня Ельчино, и в августе 1942-го в ней располагался медсанбат 20-й гвардейской стрелковой дивизии. На реке Вазуза шли бои, которые были частью Ржевско-Сычёвской наступательной операции, а в Ельчино отвозили раненых. Похоже, многие умирали ещё в обозе, по дороге. Здесь их и хоронили, причём в одежде и с медальонами. Мы это видим по останкам.
На второй день раскопок сначала нашли самодельный медальон, из гильзы. А мы знаем, что был приказ командира 20-й дивизии: из-за нехватки штатных медальонов личный состав должен изготовить себе самодельные медальоны. Это была обычная практика.
Затем мы нашли медальон в виде стандартной бакелитовой капсулы. На остатках шинели были петлицы майора. Сразу проверили: в списках умерших этого медсанбата числится единственный майор — Хрущёв Савелий Алексеевич, 1907 года рождения. Примечательно, что по документам он перезахоронен в воинском мемориале в Зубцове, как раз по программе укрупнения братских могил в 1950-е. А по факту так и остался лежать на госпитальном кладбище, которое давно заросло травой и кустарником.
У нас есть эксперт, который занимается медальонами. Когда он откроет капсулу и сможет прочитать бумажку внутри, станет окончательно ясно, тот это человек или нет.
Родственники реагируют по-разному
— Медальоны находят далеко не у всех бойцов. Восстановление внешности антропологами может помочь узнать имя погибшего?
— Конечно. Это очень хорошая идея — воссоздать по черепу прижизненный облик военнослужащего и сравнить полученный портрет с фотографией человека, который погиб в этих местах и мог оказаться в неопознанной могиле. Поэтому мы обратились к учёным из Института этнологии и антропологии РАН, которые давно этим занимаются. И рады, что «АиФ» поддерживает их работу, публикуя у себя восстановленные ими портреты.
В идеале хотелось бы, чтобы каждый найденный воин был идентифицирован. Но будем реалистами. Мы поднимаем останки и захораниваем их так, как они того заслуживают: со всеми почестями, с отпеванием. Если есть возможность установить имя и связаться с родственниками, делаем это, у нас есть человек, который этим занимается.
Но удастся установить имя или нет, зачастую не от нас зависит. Это уже по воле Бога. Мы никогда не занимаемся притягиванием за уши. Много раз бывало, что находят останки, а рядом, например, лежит ложка, подписанная фамилией. И кто-то скажет: вот, это он, совершенно точно! Но мы-то знаем, что ложки и котелки ходили по рукам. Это не может быть критерием. Случалось и такое, что находили у солдата котелок, на котором было шесть фамилий, и ни одна из них не совпадала с фамилией в его медальоне.
Мы боимся совершить ошибку, назвав человека чужим именем и отправив его останки родственникам, которые родственниками для него на самом деле не являются. Это большая ответственность. Поэтому, когда есть сомнения, мы этого не делаем.
— Сколько бойцов вы отправили родственникам за годы поисковых работ?
— За десять лет мы подняли более 2200 человек. Из них у 213 смогли установить имена. А домой, на родину, отправили останки 42 бойцов.
— Как люди реагируют, когда вы сообщаете им о том, что нашли их деда или прадеда, пропавшего без вести?
— Вы знаете, это такая больная тема... Потому что реагируют по-разному. Далеко не все проявляют доброжелательность, благодарят и готовы приехать на церемонию захоронения. Бывает, что реагируют равнодушно: ну, нашли, молодцы. Или: а мне-то что? Вы нашли — вы и хороните.
А бывает даже так, что начинают сокрушаться, мол, не те выплаты получали все эти годы...
«Кому из них когда вернуться, решаем не мы»
— Как в начале летнего сезона решаете, куда надо ехать копать?
— Есть поля, где мы работаем постоянно, на протяжении многих лет. Тем не менее весной стараемся проводить разведку новых мест. Если разведка не дала результата, возвращаемся на старые места и там дорабатываем, копаем ещё.
Мы работаем щупами. Представьте поле два на три километра, и там надо прощупать каждый квадратный метр земли! Так что работы хватает.
Вот этой весной мы вернулись в Зубцов, на место, куда уже никто из поисковиков не приезжает. Все считают его отработанным : мол, всех бойцов там подняли. Мы рассчитывали найти от силы человек двадцать. А в итоге подняли 136!
Знаете, в этом есть мистическая составляющая нашей работы. Иногда создаётся такое впечатление, будто война продолжается и нам «подвозят» всё новых и новых бойцов. Мы ведь совершенно точно в этом месте проверяли землю щупами. И тогда ничего (или никого) не заметили. Будто бы ещё не пришло их время, будто бы они ждали своего часа. И этой весной — дождались. Кому пришёл черёд быть найденным, того нашли.
В итоге эта локация за одну весну отдала нам бойцов больше, чем до этого отдавала на протяжении нескольких лет в совокупности. Поэтому мы и считаем, что в нашей работе не всё от нас зависит. Есть что-то более могущественное.
Мы словно находимся на службе. Наше дело — ходить и искать погибших. А кому из них когда вернуться, это решаем не мы. Это решают свыше.