Альманах "Сеанс повторного блогинга": и про боевых оленей
...Для нападения выбрали самую темную пору. Мела сильная
поземка. Бойцы в белых халатах. Оленей не слышно. Это не
лошадь, которая неожиданно может заржать и испортить все
дело. Подобрались незаметно, переждали, пока фашисты
улягутся, а потом внезапно налетели. Уничтожив охрану,
взорвав самолеты и склад горючего, растворились в снежной
круговерти незаметно, как и нагрянули. Попробовали
нас догонять, да куда там! <…>
...Однажды мы проводили крупный десант в тыл противника.
Сопровождали десантные операции олени. В двух-трех
километрах от берега мы накреняли верхнюю палубу корабля
и таким образом сбрасывали их в воду. Причем олени
доплывали до берега быстрее шлюпок.
Е. Кузнецов. Батальоны идут сквозь пургу.
(«Человек и Север», 2002, № 2)
Еще со времен шведского историка Олауса Магнуса (XVI век) верховой и упряжной тип «северной езды»
невольно мифологизируется, подгоняется под лошадиные параметры, причем олень превращается в совершенно умопомрачительный гибрид.
Впрочем, трехрогость северного оленя — еще более необъяснимый миф (большинство европейцев сохранят в него веру даже через пару веков после Магнуса!)
В нартах и под вьюком
В процитированной выше подборке армейских воспоминаний, относящихся в основном к событиям 1942 года, верно отражены такие полезные в военное время особенности оленьего транспорта, как его бесшумность и «амфибийность» (во всяком случае, для специфических условий северной войны). Уточним, что этот морской десант имел место во время Мурманской наступательной операции — к сожалению, трагически неудачной, но уж точно не по вине оленей, — то есть датируется он рубежом апреля и мая, когда вода в Баренцевом море была отнюдь не теплая, а суша и вовсе представляла собой ледяную жижу, по которой никакой транспорт, кроме оленьего, передвигаться не мог...
Остается добавить, что во время «сухопутных» диверсионных операций оленьи упряжки имели преимущество не только перед конными, но и перед собачьими: ездовые и «вьючные» псы, не пройдя служебной подготовки как таковой, тоже слишком часто подавали голос в самый неподходящий момент. А «всепроходимость» особенно хорошо проявлялась не только во время морского десантирования, но и в обычной работе на пространствах заболоченной тундры, и при пересечении не слишком надежно замерзших озер — рискованно, однако во время войны границы допустимого риска расширяются.
(Вообще-то на «большом» льду, озерном или морском, олень сильно уступает ездовой лайке, что всячески подчеркивалось в предвоенных методических пособиях, рекомендовавших делать ставку на собачьи, а не оленные нарты. Однако покрытый снегом лед мелких тундровых озерец — особая статья.)
Итак, настало время поговорить о северных оленях. Казалось бы, какое отношение они имеют к нашей теме — необычным гибридам? Но дело в том, что аборигенные формы домашних животных отлично проявляют себя в тех условиях, для которых они, собственно, и были выведены. А вот условия армейского пользования неизбежно выходят за эти исторически сложившиеся рамки. И тогда возникает соблазн улучшить имеющиеся прототипы. В предвоенные десятилетия к попыткам этих улучшений подступались по-революционному. Тогда же был поставлен вопрос не только об олене-, но и о лосеводстве — однако это совсем уж отдельная тема, мы о ней поговорим в другой раз. Впрочем, если учесть, что описанные годы — эпоха бурного увлечения гибридизацией, позволительно полюбопытствовать, как отразилась эта специфика на «оленьем вопросе».
Судя по официальным публикациям и несколько менее официальным рассказам ведущих научных сотрудников Аскания-Новы, которые датируются, правда, уже пятидесятыми-шестидесятыми годами, но описывают события предвоенной эпохи, в заповеднике «не было получено межвидовых гибридов на основе лося». Эта формула, между прочим, указывает на имевшие место попытки. С северным оленем тоже ничего не получилось, хотя пробовали неоднократно.
Впрочем, непосредственно перед войной диверсант, прокравшийся на территорию Аскания-Нова с мощным биноклем (или просто записавшийся на открытую экскурсию), имел право усомниться, что лосеолений гибрид создать не удалось. Потому что среди прочих четвероногих, иногда весьма странных, на глаза такому диверсанту мог попасться колоссальный зверь покрупнее среднего лося и с рогами, «намекающими» на лопатчатую расплюснутость, которая ведь и северным оленям отчасти свойственна.
Это действительно была помесь, но не межвидовая: тут «отметились» такие дальние подвиды благородного оленя, как наш советский марал и североамериканский вапити. В качестве ездового или упряжного животного этот уникальный гибрид, при всей своей роскошной стати, никакого интереса не представлял.
Вообще же успешная и, главное, массовая гибридизация нескольких подвидов все того же благородного оленя была проведена там много раньше; результатом ее стало появление породного типа (а как его еще назвать?) «асканийский марал». Не умаляя заслуг асканийских селекционеров, все-таки скажем, что эта помесь не «была получена», а получилась случайно, в результате пертурбаций Гражданской войны, когда то красноармейцы, то махновцы, то врангелевцы, проходя по территории заповедника, регулярно разрушали вольеры. Смешанные стада зебр, антилоп и проч. потом удалось разделить, а вот олени успели не только перемешаться, но и создать помесь. В той или иной степени она наследует пяти подвидам, но «формообразуюшими» из них стало два — марал и изюбр. Все они, в общем, существа лесные, однако асканийский гибрид по странному сцеплению генов оказался приспособлен к жизни в открытой степи.
Домашним животным его не сделали, да и не пытались. Однако эти степные маралы в определенном смысле представляют собой вызов животноводам. Во-первых, очень соблазнительно создать по-настоящему травоядного оленя. Нет, это не ошибка, ведь травоядность не синоним растительноядности. «Нормальные» представители семейства оленьих куда более капризны в гастрономическом смысле, требуя подкормки то ветвями деревьев, то ягелем и отказываясь переходить на универсальный, «конский» тип питания. Во-вторых же, испокон веков «ездовые звери» происходили от животных открытых пространств, способных не просто развивать высокую скорость, но и сохранять ее в течение достаточно длительного времени. Между тем большинство обитателей леса (прежде всего как раз олени) могут сделать резкий рывок, однако после этого рывка им требуется время, чтобы отдышаться и передохнуть.
Симптоматично, что единственный вид одомашненных оленей — тоже звери открытых пространств. Пускай не степи, но тундры.
Мы уже знаем: создать гибрид (пусть бесплодный, пусть даже по-зеброидному строптивый) не удалось — очень уж особняком стоит род северных оленей в семействе оленьих. Теперь посмотрим, что представляет собой исходный материал как таковой.
Тут ситуация аналогична той, что сложилась с яками. Оленей в качестве транспортных животных «выдумывать» не надо, они уже есть — одновременно скоростные, выносливые и относительно сильные. «Относительно» — потому что надо соизмерять нагрузку с их собственным весом: у самых крупных домашних оленей, тех, что родом из Южной Якутии или окрестностей Тувы, вес иногда приближается к полутора центнерам, а вот ездовые олешки Чукотки редко-редко даже центнера достигают.
Так что некоторые из северных народов, например эвенки — легкие и маленькие, как подростки, — ухитрялись ездить на мощном олене-самце верхом, пусть и не галопом, но приличной рысцой. Даже стрелять с седла ухитрялись! А эвенкийский подросток мог и галопом оленя погнать, преодолевая за час сорок километров лесотундры. Но вот «старшего белого брата» с минимальным взрослым весом около 80 кг (считая винтовку-мосинку и патронный подсумок) можно сажать лишь на самого матерого оленя, да и то прошедшего непосредственно перед этим специальную тренировку. И даже такой олень под среднестатистическим красноармейцем едва шагом семенит. При этом если «заводной», сменный конь для всадника вещь всего лишь очень желательная, то сменный олень (а предпочтительно и два) при таких поездках попросту необходим, и пересаживаться на него нужно часов через пять, максимум шесть непрерывной езды. Разумеется, если речь идет не о разовой показательной выездке, а о полноценном таежно-тундровом маршруте. Иначе, без перемены, верховой олешек за полторы-две недели износится буквально до самых копыт.
Собственно, можно бы обойтись и нартовыми перевозками, благо по тундре они возможны в любое время года. Но вот уже по лесотундре — только в снежные месяцы. А по тайге, случается, и зимой резоннее вести оленей под вьюком, чем запряженными в грузовые нарты.
Зимой олений караван проходит по таким местностям, куда с вьючными лошадьми просто соваться нечего. Летом иногда можно и сунуться, однако даже в самой «лошадепроходимой» тайге конно-вьючный караван движется со скоростью медленно идущего человека, тогда как олений — со скоростью быстро идущего. Разница очень даже существенная! Достаточно, чтобы учитывать ее при военно-стратегических замыслах, включающих таежное направление. Да и не только таежное: крутой горный склон без намека на тропу, каменистая осыпь и морена, болота и болотистые леса... Олень там лучше лошади и зимой, и летом — особенно если лето все-таки холодное.
Только вот какое дело: если лошадь идет по тяжелому маршруту под вьюком весом 100, в исключительных случаях даже 120 кг, а по сверхтяжелому (горы, те же болота) тащит 75—100 кг, то на оленя лишь иногда можно нагрузить примерно полуцентнеровый вьюк. В болотах же более чем о 20—30 кг «полезной ноши» думать нечего. Уступает вьючный олень лошади и при форсировании речных бродов: просто потому, что очень намного ниже ростом. Да и стандартные ящики на оленей крепить нельзя (тогда как во вьючную сбрую лошади, верблюда и яка они «вписываются»): приходится перегружать несомый запас в специальные сумы, особой формы и малого объема.
Короче говоря, при операции армейского масштаба встанут те же проблемы, которые смущали Городовикова, когда он обдумывал использование яков («Химия и жизнь», 2012, № 6). Спору нет, в ходе реальных боевых операций 1941, 1942, даже 1944 года легкость и «малоформатность» как раз оказались весьма ценными качествами, по большому счету способными уравновесить недостатки. Однако это ведь был не универсальный фронтовой подвиг, а поистине тундровый. Так что если где-то в замыслах военных существовали планы с таежным колоритом, то и вправду возникал резон помечтать о более рослой, «улучшенной» версии северного оленя. Но — не вышло.
Всадник без...
Что ж, раз не вышло улучшить оленя, можно постараться проделать это со сбруей. Действительно, практикующиеся на нашем Севере традиционные типы нартовой запряжки довольно примитивны, они не позволяют полностью задействовать оленью тягловую силу. Седла, в том числе и вьючные, тоже имели резерв совершенствования. И система верховой езды. И, отдельно от нее, искусство посадки на оленя — дело это сложное, а при неумении даже опасное (не для всадника!). Удивляться не будем: да, многовековой опыт — это очень хорошо, но ведь конская сбруя совершенствовалась тысячелетиями, причем с учетом широчайшего обмена опытом между самыми разными цивилизациями. А вот с последним на тундровых и таежных просторах было туго.
Незадолго перед войной была разработана «фабричная» система запряжки, более близкая к карельской, чем к чукотской, а вдобавок творчески учитывающая кое-что из лошадиных достижений — и позволяющая использовать силу ездовых оленей гораздо рациональнее, увеличив КПД этак вдвое. Усовершенствовали и седло, на сей раз с учетом тувинской традиции (но и тут лошадиные достижения не были забыты). Техника «взлета», правда, по-прежнему требовала таежных навыков, прямо противоположных кавалерийским: хотя ехать теперь «разрешалось» со стременами, при посадке их использовать было нельзя, на оленя требовалось вспрыгивать, используя в качестве дополнительной опоры специальный посох. При попытке обойти правила или олень валился с копыт, или седло, даже усовершенствованное, съезжало ему под брюхо.
Кстати, при пересечении бродов всадник использовал «стартовый» посох как пятую точку опоры. Конечно, лишь в тех исключительных случаях, когда брод форсировали верхом, а не спешиваясь. «Природные» оленьи всадники из числа таежных народов с такими ситуациями вообще практически не сталкивались: в тайге настолько никогда не спешат — только медленнее получится! Но армейская специфика вынуждена учитывать вероятность форс-мажора.
Все это можно счесть и заботой о мирных советских оленеводах, геологах, географах и т. п. — тем более что разработками занималось не военное ведомство, а организация с труднопроизносимым названием НИИПЗЖиПХ (Научно-исследовательский институт полярного земледелия, животноводства и промыслового хозяйства). Но даты этих упряжно-вьючно-седельных разработок приходятся уж больно ко времени: 1939 и 1941 годы. Примерно тогда же были разработаны и неведомые прежде «оленьи носилки»: нечто вроде грузового портшеза с опорой на двух оленей и подвеской груза между ними. Вот на таких-то носилках удавалось перевозить и «форматные» ящики весом этак в центнер.
(Г.А.Федосеев — известный советский писатель, а вдобавок «практикующий» таежник, инженер-геодезист и картограф, более четверти века проведший в таежных экспедициях, — в поздней версии своих беллетризованных воспоминаний описывал эти носилки как эвенкийское народное изобретение, о котором он впервые узнал лишь в 50-х годах от своего проводника, знаменитого Улукиткана. Улукиткан — не литературный персонаж, он с дореволюционных лет хорошо известен как «гражданским», так и, в первую очередь, военным топографам и геодезистам. Но вне зависимости от того, учил ли он «белых братьев» изготовлять такие носилки, освоены они были намного раньше 50-х. Мы видим их уже на фотографиях первых послевоенных экспедиций того же Федосеева, датируемых 1945—1948 годами, причем экспедиционщики пользуются ими привычно и сноровисто, отнюдь не как только что освоенной новинкой.)
Были ли эти драгоценные наработки задействованы в Финской или Великой Отечественной войне?
Насчет Финской не знаем: кажется, нет таких упоминаний. То есть их нет не насчет использования оленей вообще, а именно сбруи нового типа. И фотографий тоже не удалось найти, во всяком случае наших советских оленьих подразделений: с «финской стороны» такие фотографии есть. Возможно, с нашей стороны этим отрядам выпала слишком суровая участь: в начале войны их «четвероногий» состав превышал 7 тысяч животных, из которых ко времени завершения боев уцелело... менее десятка. Впрочем, на тот момент были усовершенствованы только седла — а от них толку как раз меньше всего: под «белым» красноармейцем неулучшенный олень, пойдет, может, чуть менее шатаясь, но все равно лишь шагом.
Зато оленные нарты во время Великой Отечественной использовались. С улучшенной ли упряжью? И снова это как-то не очень понятно — война смешала все карты. В большинстве случаев явно применялась одна из традиционных систем северной запряжки.
Вот некоторые данные, позволяющие судить о возможностях и масштабах применения этого рода войск.
Общее количество оленей, задействованных на Карельском фронте в 1941—1944 годах, в разных источниках варьируется: только в Архангельской области намечалось мобилизовать 1400 оленеводов и до 10 тысяч оленей (причем на каждые 200—400 голов полагалась одна оленегонная лайка), но, похоже, эти планы оказались слегка недовыполнены. Примерно половина была сосредоточена в 14-й армии, где за все время боевых действий оленьи упряжки доставили на передовую 8 тысяч военнослужащих, свыше 17 тысяч тонн боеприпасов и продовольствия, а обратно вывезли 10 142 раненых и 162 подбитых самолета.
При крупных «оленных» формированиях, как правило, был специалист, умеющий оценить так называемую оленевместимость окрестных пастбищ, тип и пищевую ценность ягеля и т. п. Иначе возникали проблемы: сеном или даже овсом оленей подкармливать невозможно, приходилось давать им крупу из солдатского рациона.
В грузовую нарту запрягали обычно по три сильных оленя, самцов в возрасте пяти — семи лет. Грузоподъемность стандартной нарты при оптимальном состоянии снежного покрова составляла около 300 кг, по рыхломуu снегу она уменьшалась примерно в полтора раза, после схода снега — втрое, всего до центнера. В боевом исчислении «нартовый максимум» вмещал 5 тысяч винтовочных патронов, вдвое больше — патронов для пистолета-пулемета, четыре ящика 45-мм снарядов, 30 мин калибра 82 мм, 150 ручных гранат.
Фронтовые будни 14-й армии. Пока что в маскхалатах только бойцы, но в следующем сезоне придется «одевать» и оленей
Оленьи обозы порой достигали огромных величин, составляя «поезд» из сотни, а то и нескольких сот упряжек. Обычно грузовой поезд двигался со скоростью пешехода, за день в среднем преодолевая не более 40 км. Мог он развивать и вдвое большую скорость, но это уже был «оленеразрушающий» темп.
Кроме тяжелых нарт использовались и легкие, скоростные: для передачи вестей или переброски разведывательно-диверсионных групп. В них обычно запрягали четыре-пять оленей. Проходимость их была очень высока, быстрота передвижения — тоже: по хорошему снегу и с одним ездоком — свыше 60 км/ч, причем такой темп беговые олени могли выдержать свыше получаса.
При заброске так называемых оленно-лыжных мобильных групп в тыл противника иногда использовались даже не легкие упряжки на пять оленей, а очень компактные нарты (весом менее 10 кг!), в которые тонкими ременными постромками впрягался один олень или пара гуськом. Сидящий на таких санях боец в маскхалате был не виден с воздуха, а бегущие друг за другом олени не воспринимались как упряжка. Вплоть до 1943 года люфтваффе не распознавали этот трюк и не охотились за такими группами; потом смекнули, что к чему, — и пришлось шить особые маскхалаты для оленей тоже.
Считается, что на Карельском фронте оленно-лыжные группы всего добыли 47 «языков» и уничтожили свыше 4 тысяч гитлеровцев. По некоторым сведениям, в ряде случаев нарты даже выступали как «пулеметные тачанки», ведя огонь с ходу. Также описывается и героический подвиг некоего лихого разведчика, который, стремительно промчавшись на оленьей упряжке мимо караульного дозора фашистов, якобы сумел набросить на одного из них аркан и притащил пленного в штаб своей части. Честно говоря, это слегка напоминает деяния Козьмы Крючкова. Все же главная функция упряжки — доставка оружия и бойца на место, а не участие непосредственно в сражении.
Впрочем, в ходе Кандалакшской операции (сентябрь-октябрь 1944 года) одна из минометных бригад была целиком «пересажена» на оленную тягу. Но это все же не предполагает стрельбы из минометов прямо с несущихся нарт...
Вот, собственно, и все. Остальные потенциальные направления, где военные грузы было бы удобней доставлять на вьючных, а не упряжных оленях, частью даже перешли из категории потенциальных в реальные: действия на Харбинском плацдарме, проблемы вокруг КВЖД, разные этапы «борьбы за Корею». Но так уж сложилась наша безальтернативная реальность, что транспортные потоки там не пришлось дробить на мелкие «ручейки», не пришлось пускать их вразброс через сопки, тайгу и болота.
Не пришлось воевать в тайге и на собственной территории — а ведь такая вероятность существовала: вот тут-то ездовые и вьючные олени (даже не «улучшенные») оказали бы большую помощь партизанским отрядам..."
"Химия и жизнь", № 12, 2012