Бомбежки, работа, огород и поздняя любовь: как жили медики в Москве в 1941-1942 годах
84 года назад, 18 марта 1942 года, «Вечерняя Москва» вышла с лозунгом: «Пусть пример фронтовых врачей и сестер воодушевит их товарищей, работающих в тылу». Одной из тех, кто очень нуждался в таком воодушевлении, была Елена Сахарова (1888 — после 1944), сотрудница поликлиники в Замоскворечье. Елена Ивановна оставила дневник с интереснейшими свидетельствами о жизни в прифронтовой столице.
Записки Елены Сахаровой дошли до нас благодаря Институту российской истории Академии наук: уже 25 ноября 1941 года там образовалась комиссия, собиравшая свидетельства о войне и обороне Москвы.
— Дневник Елены Сахаровой поступил к нам 13 апреля 1944 года, — сообщил заведующий научным архивом института Константин Дроздов. — С него сняли машинописную копию, и 26 июня Сахарова забрала оригинал.
Сведений об авторе в дневнике немного. Елена Ивановна Сахарова работала в поликлинике где-то в Замоскворечье, явно занимала руководящую должность. Жила в Среднем Каретном переулке. 20 декабря 1941 года она отметила свое 53-летие — значит, родилась в 1888 году. У нее было двое детей, но они умерли задолго до войны, о муже ни слова. Из родственников оставались мать в Свердловске (Екатеринбурге), замужняя сестра Татьяна и тетка.
В виртуальном музее «Москва — с заботой об истории» нашлось постановление о работниках райздравотдела Кировского района столицы, награжденных 30 августа 1944 года медалью «За оборону Москвы». Среди них есть Елена Ивановна Сахарова 1888 года рождения, член ВКП(б), которая с 22 июля 1941 года по 25 января 1942 года возглавляла медучасток поликлиники № 2. Поликлиника эта находилась по адресу: Дербеневская улица, 3. Это явно и есть автор дневника. Повезло и с электронной базой, включающей оцифрованные материалы многих российских архивов. В Государственном архиве Вологодской области обнаружилась запись о враче Елене Ивановне Сахаровой, уроженке станции Богданович Пермской губернии (ныне — Свердловской области). 1 ноября 1919 года в 30 лет она вышла в Вологде замуж за коллегу Владимира Ивановича Сандлера (для нее брак был первым) и взяла двойную фамилию. А в адресном справочнике «Вся Москва» за 1927 год встретилась Елена Ивановна Сахарова-Сандлер, гинеколог и педиатр, живущая в Среднем Каретном переулке!
Но дальше наши поиски зашли в тупик. В архивах на запросы нам отвечали — слишком мало вводных. Поэтому мы не отыскали ни фотографию Елены Ивановны, ни сведения о ее судьбе после 30 августа 1944 года, ни дату кончины. К началу войны Елена Сахарова состояла в непростых отношениях с человеком, которого называла в дневнике «С.Б.» и «Серго». В августе 1941 года он ушел на фронт по мобилизации — а ей тогда подлежали мужчины 1905-1918 годов рождения. Значит, он был как минимум на 17 лет моложе возлюбленной. На такие пары и сегодня посматривают косо. А что говорить о начале 1940-х, когда у 53-летних женщин уже внуки ходили в школу… Возможно, Сахарова начала вести дневник, чтобы как-то разобраться в собственных чувствах. Но благодаря этому у нас остался «моментальный снимок» сложнейшего для Москвы периода.
Первая запись в дневнике Елены Сахаровой от 25 августа 1941 года, последняя — от 31 мая 1942 года. Полностью он был опубликован в книге «Москва военная. 1941-1945. Мемуары и архивные документы» (М., 1995). Мы приводим самые интересные отрывки с сохранением стилистики и пунктуации оригинала.
У каждого сжимается душа…
«25.VIII.41 г. После многолетнего перерыва вновь хочется взяться за писание дневника. Живем в совершенно необычных условиях, переживаем никогда не пережитые чувства Я с первого дня нахожусь в условиях казарменного положения. Теперь это кажется уже обычным, и когда я бываю дома в выходной день, то к вечеру меня уже тянет скорее назад, в поликлинику, в коллектив. […].
20.VIII.41 г. мне позвонил Серго и сообщил, что он получил повестку в РВК* […]. 21.VIII.41 г. он пришел ко мне в «казарму», и мы провели прекрасных 1,5-2 часа. […] Он ушел как всегда, не поймешь, хочет уходить или хочет остаться». «20.IX.41 г. Мы переселились в новое помещение в первых числах сентября. Это газоубежище с душами, герметизацией, где ежедневно дежурит наряд в 12-14 человек на случай оказания помощи пострадавшим. […] На окраинах города с наступлением темноты видны беспрерывные вспышки ракет звукоуловителей. Это создает впечатление как бы сверкающих зарниц или молний при приближающейся грозе». «29.IX.41 г. […] Живем по-деревенски, без огня, который гасится с наступлением темноты. Благодаря этому довольно часто случаются несчастия на улицах, как с пешеходами, так и с машинами. Трамваи ползают медленно-медленно».
«2.Х.41 г. […] Взглянула на небо — картина удивительная: высоко-высоко, казалось у самой луны, беззвучно разрываются снаряды, штук до 12-15 сразу или один за другим... Как будто они хотели попасть в луну, но, не долетев, рассыпались. Стрельба прекратилась, наступил какой-то момент полной тишины. Люди шли, ехали быстро автомобили. Подхожу к своему СПМ**, расположенному в школе, и с удивлением вижу, что в школе выбиты стекла в окнах, которые только недавно вставили после бомбежки. Вхожу в СПМ и узнаю, что минут 20 назад против дома № 80 по ул. Осипенко*** упала фугаска — не разорвалась, но разрушила водопроводную сеть. Пострадавших нет. Перед ее падением только что отошел трамвай с той остановки, где она упала. Зато на Б. Татарской после падения бомбы — в это же время — было убито несколько прохожих».
«24.Х.41 г. […] Москва с 20.Х объявлена на осадном положении, и фронт приближается к нам гигантскими шагами. […] Вчера в 8-м часу вечера была сброшена бомба вблизи от нас — попала в трехэтажный дом и отсекла одну его часть, разрушив ее до основания. В СПМ доставлена одна женщина, которую выбросило волной на улицу из окна. Стрельба бывает очень сильная, есть раненные осколками снарядов».
«28.Х.41 г. Сегодня в течение дня была три раза ВТ****. День ясный, ночь лунная. […] Самолет над нами ловили прожекторами. Картина была необычайно красива».
«29.Х.41 г. […] ... на мостах баррикады, в переулках тоже. Москва готовится к великому бою. Люди ходят с вещами, заплечными мешками, как будто куда-то уезжают или переезжают. Под вечер, в сумерках, целыми семьями или квартирами идут с детьми в бомбоубежища, с узлами, чемоданами, на ночевку. […] У каждого сжимается душа и сердце пылает ярой ненавистью к врагу, нарушившему мир во всем мире и принесшему горе в каждую семью».
Прервав танцы, надела валенки
«17.XI.41 г. […] В течение сегодняшнего же дня дело обстоит так: 1) в 10 час. утра ВТ и до 11; 2) в 15.30 ВТ. […] Получается беганье из поликлиники в СПМ и обратно. Полное разрушение нормальной работы. А поликлиника все-таки ежедневно пропускает от 350 от 500 человек в день». «16.XII.41 г. В воскресенье ездила домой. В комнате плюс 4 градуса. Пришлось туда же втащить ящик с дровами, так как милые соседи начали жечь уже и дрова, после того как сожгли четыре доски, которыми он был закрыт. От 10.XII по радио передают радостные известия — немцам дан жестокий отпор под Москвой, Тулой и частично под Ленинградом».
«20.XII.41 г. И вот этот день настал... 18.XII позвонила мне Люся о том, что для меня получено письмо от Б... У меня в душе все замерло на момент — я не верила своим ушам. Радость охватила меня, навернулись слезы, так как письмо было из госпиталя 3666 г. Ташкента. […] Остаток вечера прошел в волнении, не могла уснуть до трех часов ночи».
«27.XII.41 г. По радио утром сообщили, что нашими войсками взят г. Наро-Фоминск и Белев. Красота! Поскорей бы покончить с этой проклятой гадиной. Как хочется узнать, получил ли мою телеграмму Серго и какое состояние его здоровья. Так бы и полетела туда все узнать. Есть сведения, что некоторые наркоматы уже возвращаются в Москву.
Члены правительства тоже вернулись сюда из Куйбышева*****...».
«3.I.42 г. Сегодня взят нами Малый Ярославец. […] Вечером неожиданно пришел муж Нат. Сем., Костя, с товарищем. […] Танцевали, пили чай. […] А немец злится — часов в 8 вечера была в нашем районе очень сильная стрельба, но ВТ не дали, хотя я заранее приготовилась и, прервав танцы, надела валенки. Стрельба кончилась, и танцы продолжались».
«4.I.42 г. Сегодня решили пойти в театр на балет «Тщетная предосторожность». […] Так как Большой театр еще не реставрирован после попавшей в него бомбы, то артисты играют в филиале его. […] Дирижер — мой однофамилец, он буквально живет во время исполнения программы, и несколько раз публика ему горячо аплодировала. Сидела я в первом ряду партера и всего за 13 руб. […].
Забыла отметить, что в театре было много английских летчиков. Сидели в первых рядах. Одеты в форму, которая очень скромна, из сукна очень темного защитного цвета».
Выручают нас сухие грибы
«9.I.42 г. […] Серго […] ранен в левый тазобедренный сустав, лежит еще в гипсе. […] Каждый день приближает нас к встрече. После войны мне хочется перестроить всю свою жизнь иначе. Сделать ее более нормальной, особенно в личной жизни, во взаимоотношениях с Серго».
«26.I.42 г. Провела сегодня митинг по поводу освобождения Московской области от фашистских гадов. Было 45 сотрудников и человек 25 больных у красного стола.
Наталия Семеновна выступила как очевидец опустошения в Новом Иерусалиме после ухода немцев. У многих на глазах были слезы во время моего и ее выступления».
«29.I.42 г. В смысле физическом за последние дни чувствую себя не совсем хорошо. Болит голова, слабость, продолжаю худеть прогрессивно […]. Мне никто не верит, что мне столько лет, всегда дают меньше на 10-7 лет и вовсе не ради комплимента».
«7.II.42 г. Получила письмо от своей единственной сестры Тани. […] Я буду высылать ей 100 руб. ежемесячно и тете 200 — итого половину моего заработка. […].
А все-таки становится голодно. Питаемся мы теперь плохо. Цены рыночные прямо бешеные. Например, лук 40 руб., морковка 25 руб., молоко 15 руб., картофель 20 руб., а мяса нет, если появляется, то 160-180 руб. Выдача же продуктов по карточкам задерживается. Например, мясо за январь получили лишь сегодня, керосин за январь выдали недавно только по первому талону, также масло и пр. Есть только один хлеб каждый день. Выручают нас сухие грибы, которые собраны и высушены еще в 1940 г…».
«9.II.42 г. […] В начале 4-го часа утра стуком в дверь меня разбудил старший пожарного звена т. Сергиевский, сказав, что меня спрашивают из штаба. Я быстро встала, оделась и, выйдя из комнаты, увидела Гаврилова — нач. штаба МПВО города. Он приехал с проверкой дежурного наряда. Приказал поднять всех дежурных и собрать у меня в кабинете в полной готовности. Выполнила, собрались все. Началась проверка личного состава дежурных, а потом он проверил уменье владеть противогазом.
Остался удовлетворенным. И начал рассказывать о том, что ему пришлось встретить в других местах при проверке, когда были случаи, что люди спали в одном белье и выходили на его зов, накинув на себя медхалат, не знали, где находятся их противогазы, и не умели ими до сих пор владеть. […].
Зато санитарная станция форменным образом оскандалилась. Там ничего не пришлось привести в ясность, что за кем числится, неизвестно, куда пропали 142 стула, 182 халата, спирт, где и что зарыто из имущества в землю».
Значит, опять будет тревога
«6.III.42 г. […] Сегодня, как, впрочем, и вчера, утром я осталась на два кабинета одна, работала в хирургическом и ВКК****** […]. Через ВКК прошло 52 человека — нам же теперь приходится осматривать и давать свое заключение гражданам, мобилизуемым на различные работы, и тут выявляется очень много интересного. Это не патриоты, которые попадают к нам, в то же время редко приходят настоящие больные, а так, много слов и ничего существенного. Они хотят справкой оградить свой эгоистический покой. Революции в головах таких людей не произошло еще до сих пор... Они могут выстаивать целыми часами в очередях, ездить куда-то за картошкой на всякий обмен, а работать для государства, как это требуется, не желают. […] Вчера одному гражданину я отказала в выдаче больничного листа, так как накануне в пьяном виде [он] подрался с кем-то, на лице имел кожные легкие ссадины и решил, что этого вполне достаточно для получения бюллетеня».
«1.V.42 г. […] Вчера делала первомайский доклад на собрании. По моему предложению постановили зарплату за 1.IV подарить красноармейцам. […].
Вечером с Нат. Сем. и завхозом начали вскапывать землю под наш маленький огород-цветник у нас во дворе. Земля перемешана с камнями. Копать ее трудно, но все-таки решили одолеть. Моя помидоровая рассада 25.IV рассажена в банки и находится в хорошем состоянии. Взошли мичуринская дыня, красный перец, всходят астры и турецкая гвоздика. […].
От Серго 25.IV получено письмо. Сообщает, что перенес уже 2 операции удаления осколков из раны. […] Все равно люблю его, какой бы он ни вернулся, и очень скучаю. А может быть, он разлюбил меня и будет все не так, как я ожидаю и предполагаю? Сегодня 1 мая и я почему-то особенно много думаю о нем. Когда передавали по радио днем выступление секретаря РКП (б) из Ташкента, я думала, что и Серго слушает сейчас это выступление одновременно со мной. А на письма он все-таки скуп».
«31.V.42 г. […] Теперь 12 час. 15 мин. ночи. Началась отдаленная стрельба. Значит, опять будет тревога. […] Сейчас проверила свой дежурный наряд. Никто не спит, и все наготове.
А луна еще не вышла сегодня на дежурство, и потому на улице серо, но не совсем темно.
[…] Врачей осталось очень мало, а больных очень много. Растет авитаминоз […].
Баррикады в Москве ликвидируются. Садовое кольцо от них уже очищено полностью.
Опять начинается стрельба. 12 час. 57 мин. ночи. Тревоги не было, хотя осколки от снарядов сыпались на нашу крышу».
КСТАТИ
С началом войны большая часть советских медиков ушли на фронт и в военные госпитали. В 1941 году, по сравнению с 1940-м, в гражданском здравоохранении в целом по СССР осталось 46 процентов врачей и 42 процента сестер и фельдшеров. В Москве убыль была еще больше: на 1 января 1941 года здесь насчитывалось 14,8 тысячи врачей, год спустя — 5,4 тысячи (36,5 процента). Доля женщин среди врачей за войну выросла с 62,2 до 74,4 процента.
ЛЮБОПЫТНО
Накануне войны в Москве жило около 4,25 миллиона человек — примерно 2 процента от населения СССР. При этом обеспеченность медицинской помощью была в 5 раз выше, чем в среднем по стране. Из всех койко-мест в больницах, специализированных институтах и курортах 10 процентов приходилось на столицу, также здесь трудились 10,5 процента всех советских врачей и 5 процентов медсестер.
* Райвоенкомат.
** Стационарный пункт медицинской помощи.
*** Так в 1939-1993 годах называлась Садовническая улица.
**** Воздушная тревога.
***** Название Самары в 1935-1992 годах.
****** Врачебно-контрольная комиссия.