Изба-читальня. Идиллия винного погребка
Возобновление рубрики "Изба-читальня" начнем с старого-доброго Ярослава Гашека и его сатирическим рассказом "Идиллия винного погребка" 1921 года.
Антисоветчики как живые + отдельно доставляет персонаж "замученного большевиками внука Божены Немцовой".
Идиллия винного погребка
Эти четыре человека, встречаясь ежедневно по утрам в винном погребке и рассуждая о большевиках, не знали страха и сомнений. Об этом они говорили каждый день, вкладывая в беспощадное осуждение большевиков всю свою душу. Эти люди были живым газетным архивом, прекрасным фонографом с постоянно наточенной иглой и треснувшей пластинкой, которая шипит, хрипит, но продолжает наигрывать одно и то же. Каждый из них - и торговец кофе, и фабрикант стеклянной посуды, и архитектор, и старший инспектор страхового общества - имел свою излюбленную тему. Торговец кофе рассуждал о смертных казнях; фабрикант стеклянной посуды - о замученных буржуа и царской семье; архитектор - о хозяйственной разрухе и преследовании архитекторов, о комиссарах и голоде; старший инспектор страхового общества - о свободном браке, мятежах и ликвидации страхования жизни.
За их столом с табличкой "Занято" ежедневно умерщвлялись тысячи людей и пылали города. Здесь четвертовали детей аристократов, а китайцы совершали бесчисленные зверства. Здесь вырезали всех большевиков и комиссаров, обрекая на голодную смерть всю Россию. За этим столом вешали и расстреливали русскую интеллигенцию, тут увенчивались успехом ежедневные бунты против Советов, и народные комиссары, навсегда изгнанные из Москвы и Петрограда, бежали с похищенным золотом за границу.
За этим столом разыгрывались потрясающие трагедии; за границу для ведения пропаганды посылались ящики с русским золотом; тут уж щедрость собеседников не знала предела и граничила с расточительством.
С каждой выпитой стопкой условия жизни в Советской России становились все ужаснее. Ни "Народни листы", ни Аверченко, ни Станислав Николау, ни "Право лиду", ни "Пражски вечерник" не могли додуматься до подобных каннибальских пиршеств. Расходясь, друзья пожимали друг другу руки в знак взаимного восхищения и признания, словно хотели сказать:
"Итак, завтра опять здесь. Будем беспощадны. За ночь в России обязательно что-нибудь произойдет". И, пыхтя, они отправлялись обедать. За все время, что они ходили в погребок, их единственной жертвой стал некий молодой статистик, который, на основании сведений торговца кофе, отмечал в своей записной книжке число лиц, казненных большевиками.
Как раз перед своими именинами статистик подвел итог и обнаружил, что большевики казнили в три раза больше людей, чем их насчитывается на земном шаре. Молодой человек потерял рассудок, будучи не в силах понять, как сам он существует на безлюдной планете.
Когда четверо друзей встретились вновь, торговец кофе сказал:
- Русские большевики опять выкинули номер. В Харькове забили насмерть дубинами трех внуков и внучку Божены Немцовой. Мало того, они отрезали им головы и послали в ящике Ленину, который собственноручно выколол им глаза. Я прочел об этом сегодня в вечерней газете.
Завязался интересный разговор, в ходе которого архитектор сообщил, что русские большевики имеют зуб против потомков и родственников чешских писателей и поэтов. Так, недавно в Новочеркасске они повесили брата нашего Гейдука, в Москве четвертовали троюродного дядю Бенеша Трш*бизского и утопили младшего брата Арбеса. Сестру Элишки Красногорской посадили на кол в Тамбове. Племянника Сватоплука Чеха сожгли в Туле. Племянницу Врхлицкого задушили в Нижнем-Новгороде, а брата Пеланта застрелили в аэроплане. Шурина Махара привязали к рельсам и пустили пассажирский состав, а увидев, что несчастный еще жив, отправили следом товарный.
Фабрикант стеклянной посуды дополнил эти факты сведениями о том, как большевики в России поступают со своими собственными писателями и журналистами. С Горького заживо содрали кожу и бросили его в яму с негашеной известью. Аверченко раздели донага при сорокапятиградусном морозе и поливали водой до тех пор, пока он не превратился в огромный ледяной сталактит.
Теффи поджарили на конопляном масле, а потом замариновали в уксусе. Борисом Соколовым зарядили царь-пушку в Кремле и выстрелили в сторону Ходынки. Если уж большевики творят такое с собственными людьми, если они зажарили вдову Толстого, а через Мережковского пропустили электрический ток в два миллиона вольт, от чего он сошел с ума, то нечего удивляться тому, что они учинили в Харькове с тремя внуками и внучкой Божены Немцовой.
Старик, сидевший за соседним столиком, встал и подошел к четырем знатокам русской жизни.
- Господа, - сказал он дрожащим голосом, - господа... это... ошибка... Я сам... сам внук... Божены Немцовой. Мы... вернулись... только вчера... из России. Мы все... живы... С нами, извините... ничего не сделали. Раз- решите мне... подсесть к вам, я...
- Не важно, кто вы такой, - пробасил старший инспектор страхового общества. - Этот столик для наших друзей, а не для тех, кто заступается за большевиков. Если вы собираетесь защищать их, так и оставались бы в России, чтобы участвовать в их зверствах. У нас, в чешском народе, вы не найдете поддержки. Когда "замученный большевиками" внук Божены Немцовой отошел, торговец кофе многозначительно произнес:
- Это какой-то старый интриган. Видимо, он собирается вести здесь пропаганду на денежки Москвы. Архитектор заметил, что для таких мерзавцев нет ничего святого. И вновь, как вчера и позавчера, за столом четырех собеседников умерщвлялись тысячи людей и пылали города. А торговец кофе, возглавлявший это общество каннибалов, после каждой фразы стучал кулаком по столу и кричал:
- Мне бы попасть туда, черт подери, показал бы я этим большевикам! Они бы у меня и не пикнули! Накануне вынесения приговора кладненским забастовщикам торговец кофе еще раз резюмировал свое обвинение и добавил:
- Значит, завтра их приговорят к повешению... Что вы говорите, пан трактирщик? Хрена к сосискам мне не надо, предпочитаю горчицу... Знаете, я разговаривал со многими, и все требуют для них петли. Что вы говорите? Хлеба или булочки? Вот если бы у вас нашелся соленый рогалик... Нет? Тогда дайте булочку. Вчера вечером сидел я в будейовицкой пивной, так там никто не сомневался, что их повесят.
- Боюсь,- сказал архитектор, - как бы повешение не заменили пожизненным заключением.
- Что вы, пан архитектор, кто это вам сказал? - разгорячился фабрикант стеклянной посуды. - Ни о каком помиловании не может быть и речи. Висеть им как миленьким!
- Мне бы попасть туда, да еще с правом решающего голоса, - вставил старший инспектор страхового общества, - я бы настаивал на исполнении приговора в двадцать четыре часа.
- Это не выйдет, - рассудительно заметил торговец кофе. - Если бы вешали одного, а тут их целых четырнадцать! Это будет самая крупная казнь в истории Чехии, и ее надо как следует подготовить. Один палач не справится, даже при трех помощниках. Ведь нельзя же поставить четырнадцать виселиц за сутки. Недавно у меня в лавке делал полки очень опытный столяр, и все же ему понадобилось три дня.
- А еще гробы заказать, - продолжал он, обмакивая дебреценскую сосиску в горчицу. - Даже если их сбить из необструганных досок, все равно, считаю, не меньше трех дней. Да, еще булочку, пожалуйста. Я полагаю, их повесят не раньше чем через неделю.
- А если они будут апеллировать? - заметил архитектор.
- В таком случае все задержится,-- важно ответил торговец кофе. - Несколько лет тому назад в Триесте приговорили к смерти через повешение одного итальянца, он подал апелляцию, и прошло целых три месяца, пока его повесили. Я получил тогда пропуск, ведь мне еще не приходилось видеть казни, но, к сожалению, накануне я лег поздно и проспал. Ходила моя жена, но не получила никакого удовольствия, потому что итальянец даже не дергался.
- А однажды в Шопроне видел, как вешали цыгана,- сказал архитектор. - Тот сильно дергался.
- Такая уж у них беспокойная натура, - отозвался фабрикант стеклянной посуды, зажигая сигару. В то утро, когда был объявлен приговоров винном погребке за столом четырех собеседников стояла унылая тишина - безмолвие разбитых надежд и неоправдавшейся буйной фантазии.
Первым нарушил молчание архитектор.
- В воскресенье поеду с семьей в Розтоки - смотреть, как цветет черешня.
- А у меня в саду,- сказал торговец кофе, - расцвела яблоня.
- Эх, если б только люди поумнели и перестали быть варварами, - сокрушался фабрикант стеклянной посуды, да не ломали бы веток.
- Я бы за это наказывал на месте,- заявил торговец кофе. И присмиревшие друзья снова впали в мрачное уныние.
Ярослав Гашек
Антисоветчики как живые + отдельно доставляет персонаж "замученного большевиками внука Божены Немцовой".
Идиллия винного погребка
Эти четыре человека, встречаясь ежедневно по утрам в винном погребке и рассуждая о большевиках, не знали страха и сомнений. Об этом они говорили каждый день, вкладывая в беспощадное осуждение большевиков всю свою душу. Эти люди были живым газетным архивом, прекрасным фонографом с постоянно наточенной иглой и треснувшей пластинкой, которая шипит, хрипит, но продолжает наигрывать одно и то же. Каждый из них - и торговец кофе, и фабрикант стеклянной посуды, и архитектор, и старший инспектор страхового общества - имел свою излюбленную тему. Торговец кофе рассуждал о смертных казнях; фабрикант стеклянной посуды - о замученных буржуа и царской семье; архитектор - о хозяйственной разрухе и преследовании архитекторов, о комиссарах и голоде; старший инспектор страхового общества - о свободном браке, мятежах и ликвидации страхования жизни.
За их столом с табличкой "Занято" ежедневно умерщвлялись тысячи людей и пылали города. Здесь четвертовали детей аристократов, а китайцы совершали бесчисленные зверства. Здесь вырезали всех большевиков и комиссаров, обрекая на голодную смерть всю Россию. За этим столом вешали и расстреливали русскую интеллигенцию, тут увенчивались успехом ежедневные бунты против Советов, и народные комиссары, навсегда изгнанные из Москвы и Петрограда, бежали с похищенным золотом за границу.
За этим столом разыгрывались потрясающие трагедии; за границу для ведения пропаганды посылались ящики с русским золотом; тут уж щедрость собеседников не знала предела и граничила с расточительством.
С каждой выпитой стопкой условия жизни в Советской России становились все ужаснее. Ни "Народни листы", ни Аверченко, ни Станислав Николау, ни "Право лиду", ни "Пражски вечерник" не могли додуматься до подобных каннибальских пиршеств. Расходясь, друзья пожимали друг другу руки в знак взаимного восхищения и признания, словно хотели сказать:
"Итак, завтра опять здесь. Будем беспощадны. За ночь в России обязательно что-нибудь произойдет". И, пыхтя, они отправлялись обедать. За все время, что они ходили в погребок, их единственной жертвой стал некий молодой статистик, который, на основании сведений торговца кофе, отмечал в своей записной книжке число лиц, казненных большевиками.
Как раз перед своими именинами статистик подвел итог и обнаружил, что большевики казнили в три раза больше людей, чем их насчитывается на земном шаре. Молодой человек потерял рассудок, будучи не в силах понять, как сам он существует на безлюдной планете.
Когда четверо друзей встретились вновь, торговец кофе сказал:
- Русские большевики опять выкинули номер. В Харькове забили насмерть дубинами трех внуков и внучку Божены Немцовой. Мало того, они отрезали им головы и послали в ящике Ленину, который собственноручно выколол им глаза. Я прочел об этом сегодня в вечерней газете.
Завязался интересный разговор, в ходе которого архитектор сообщил, что русские большевики имеют зуб против потомков и родственников чешских писателей и поэтов. Так, недавно в Новочеркасске они повесили брата нашего Гейдука, в Москве четвертовали троюродного дядю Бенеша Трш*бизского и утопили младшего брата Арбеса. Сестру Элишки Красногорской посадили на кол в Тамбове. Племянника Сватоплука Чеха сожгли в Туле. Племянницу Врхлицкого задушили в Нижнем-Новгороде, а брата Пеланта застрелили в аэроплане. Шурина Махара привязали к рельсам и пустили пассажирский состав, а увидев, что несчастный еще жив, отправили следом товарный.
Фабрикант стеклянной посуды дополнил эти факты сведениями о том, как большевики в России поступают со своими собственными писателями и журналистами. С Горького заживо содрали кожу и бросили его в яму с негашеной известью. Аверченко раздели донага при сорокапятиградусном морозе и поливали водой до тех пор, пока он не превратился в огромный ледяной сталактит.
Теффи поджарили на конопляном масле, а потом замариновали в уксусе. Борисом Соколовым зарядили царь-пушку в Кремле и выстрелили в сторону Ходынки. Если уж большевики творят такое с собственными людьми, если они зажарили вдову Толстого, а через Мережковского пропустили электрический ток в два миллиона вольт, от чего он сошел с ума, то нечего удивляться тому, что они учинили в Харькове с тремя внуками и внучкой Божены Немцовой.
Старик, сидевший за соседним столиком, встал и подошел к четырем знатокам русской жизни.
- Господа, - сказал он дрожащим голосом, - господа... это... ошибка... Я сам... сам внук... Божены Немцовой. Мы... вернулись... только вчера... из России. Мы все... живы... С нами, извините... ничего не сделали. Раз- решите мне... подсесть к вам, я...
- Не важно, кто вы такой, - пробасил старший инспектор страхового общества. - Этот столик для наших друзей, а не для тех, кто заступается за большевиков. Если вы собираетесь защищать их, так и оставались бы в России, чтобы участвовать в их зверствах. У нас, в чешском народе, вы не найдете поддержки. Когда "замученный большевиками" внук Божены Немцовой отошел, торговец кофе многозначительно произнес:
- Это какой-то старый интриган. Видимо, он собирается вести здесь пропаганду на денежки Москвы. Архитектор заметил, что для таких мерзавцев нет ничего святого. И вновь, как вчера и позавчера, за столом четырех собеседников умерщвлялись тысячи людей и пылали города. А торговец кофе, возглавлявший это общество каннибалов, после каждой фразы стучал кулаком по столу и кричал:
- Мне бы попасть туда, черт подери, показал бы я этим большевикам! Они бы у меня и не пикнули! Накануне вынесения приговора кладненским забастовщикам торговец кофе еще раз резюмировал свое обвинение и добавил:
- Значит, завтра их приговорят к повешению... Что вы говорите, пан трактирщик? Хрена к сосискам мне не надо, предпочитаю горчицу... Знаете, я разговаривал со многими, и все требуют для них петли. Что вы говорите? Хлеба или булочки? Вот если бы у вас нашелся соленый рогалик... Нет? Тогда дайте булочку. Вчера вечером сидел я в будейовицкой пивной, так там никто не сомневался, что их повесят.
- Боюсь,- сказал архитектор, - как бы повешение не заменили пожизненным заключением.
- Что вы, пан архитектор, кто это вам сказал? - разгорячился фабрикант стеклянной посуды. - Ни о каком помиловании не может быть и речи. Висеть им как миленьким!
- Мне бы попасть туда, да еще с правом решающего голоса, - вставил старший инспектор страхового общества, - я бы настаивал на исполнении приговора в двадцать четыре часа.
- Это не выйдет, - рассудительно заметил торговец кофе. - Если бы вешали одного, а тут их целых четырнадцать! Это будет самая крупная казнь в истории Чехии, и ее надо как следует подготовить. Один палач не справится, даже при трех помощниках. Ведь нельзя же поставить четырнадцать виселиц за сутки. Недавно у меня в лавке делал полки очень опытный столяр, и все же ему понадобилось три дня.
- А еще гробы заказать, - продолжал он, обмакивая дебреценскую сосиску в горчицу. - Даже если их сбить из необструганных досок, все равно, считаю, не меньше трех дней. Да, еще булочку, пожалуйста. Я полагаю, их повесят не раньше чем через неделю.
- А если они будут апеллировать? - заметил архитектор.
- В таком случае все задержится,-- важно ответил торговец кофе. - Несколько лет тому назад в Триесте приговорили к смерти через повешение одного итальянца, он подал апелляцию, и прошло целых три месяца, пока его повесили. Я получил тогда пропуск, ведь мне еще не приходилось видеть казни, но, к сожалению, накануне я лег поздно и проспал. Ходила моя жена, но не получила никакого удовольствия, потому что итальянец даже не дергался.
- А однажды в Шопроне видел, как вешали цыгана,- сказал архитектор. - Тот сильно дергался.
- Такая уж у них беспокойная натура, - отозвался фабрикант стеклянной посуды, зажигая сигару. В то утро, когда был объявлен приговоров винном погребке за столом четырех собеседников стояла унылая тишина - безмолвие разбитых надежд и неоправдавшейся буйной фантазии.
Первым нарушил молчание архитектор.
- В воскресенье поеду с семьей в Розтоки - смотреть, как цветет черешня.
- А у меня в саду,- сказал торговец кофе, - расцвела яблоня.
- Эх, если б только люди поумнели и перестали быть варварами, - сокрушался фабрикант стеклянной посуды, да не ломали бы веток.
- Я бы за это наказывал на месте,- заявил торговец кофе. И присмиревшие друзья снова впали в мрачное уныние.
Ярослав Гашек