Не расслабляйся, эмигрант!

Шортлистер литературных премий «Честь и свобода» Санкт-Петербургского русского Пен-клуба (1999) и Бунинской премии (2007). Лауреат премий журналов «Урал» (2006) в номинации «Поэзия», «Зинзивер» (2014, 2016) в номинации «Проза», «Футурум АРТ» (2016) в номинации «Проза», «Звезда» (2019) в номинации «Поэзия». Дипломант 5-го Международного литературного Волошинского конкурса (2007) в номинации «Крымский мемуар». Золотая медаль 2-го Международного конкурса современной литературы «Лучшая книга – 2010» (Берлин, 2011) в номинации «Малая проза». Лонглистер Русской премии (2016) в номинации «Поэзия».

***

Вот откроют наши коммуналки

Нараспашку, и экскурсоводы

Повлекут сквозь быт, родной и жалкий,

Стаи понаехавших народов.

Это – прокопченной кухни яма.

Кран один, но всем – отдельный столик.

Графики дежурства прут из рамок

(Клал на них Витюля-алкоголик).

Там велосипед торчит из стенки.

Швейная машинка? – тети Насти ж!

Где футбол наш, сбитые коленки?..

Отворяй, Сергей! Иосиф, настежь!

Цветы

Купил у входа шесть искусственных цветов,

Почему-то воняющих каплями мяты.

Спрашиваю у одного из продавцов:

«Почему они у вас помяты?»

«Это как раз еще ничего! –

Отвечает он, моргая слезящимся глазом. –

Чтобы распрямились все до одного,

Мы их всю ночь держали над газом».

Газ горел, ночь тянулась, тоска...

Но работать надо четче.

Экономили, скряги, наверняка,

Подкручивали газовый счетчик.

Я посмотрел на этих людей,

Одетых в буро-зеленые плащи, –

Вылитые крокодилы!

Где взять другие цветы? – ищи-свищи!

Воткнул шесть проволочных стеблей

В сырую землю могилы.

Бражник

Вот бражник сумерки взрезает,

Вращая мертвой головой.

И вожделенно запускает –

Куда захочет – хобот свой.

Украшен жемчугами ночи,

Он полосат и мохновит.

Он бабочек ночных не хочет,

Взалкав изысканных сильфид.

Его душа полна соблазнов,

Теней его невинных жертв.

Он изощрен в любовях праздных,

Лишь помант – и ты уж мертв.

Летит, летит ужасный бражник,

Во тьме запутывая след.

И отощавший свой бумажник

Сжимает, словно пистолет.

***

Напряжена страна

на выезде и въезде.

А человек без сна

сидит в чужом подъезде.

Он на витраж глядит,

что на Большом проспекте.

И безразличен быт

ему в любом аспекте.

На старом витраже

причудливы павлины.

Земную жизнь уже

пройдя до половины,

он выйдет из дверей

на зимний дождь под утро –

по лужам фонарей,

по пленкам перламутра…

***

На Кузнечный, за творогом, – утром,

Вечерами обычно в разлив.

Возвращение из Петербурга…

Был ни снежен февраль, ни дождлив.

Проходными плутал, понимая,

Что не встретишь знакомых здесь лиц.

Только серая липа хромая,

Скверик, ввинченный в землю под шлиц.

И теперь, чтобы в памяти детской

Окончательно я не застрял,

«Дай мне срок!» –

Как в той фильме советской

Непутевый герой повторял.

***

Болтались сумерками летними

Под мухою на Островах.

Из первых выбились в последние,

И тот же ветер в головах.

Но, «Солнцедаром» опаленная,

Ты, юность нищая, – на час

Хотя б! – пусть неодушевленная,

Пусть из страны, ломавшей нас...

***

Лиловый татарник заполонил

Дренажной канавы скаты.

Толстой когда-то такой же сравнил

С мятежным Хаджи-Муратом.

И этот стоит, глотая дым,

Шоссе придорожный пленник.

Он кажется мне совсем своим,

Российских лугов соплеменник.