Симфония русской провинции
В журнале «Молодая гвардия» (2022, № 9) появилась объёмная работа «Кто поднимет село Рождество? Осиротевшее Нечерноземье» известного петербургского прозаика Александра Скокова. Его очерк посвящён состоянию дел в современной деревне сегодняшней Тверской области.
Александр Скоков
Неоспоримое главенство матери-земли в устройстве крестьянского миропорядка, всего народного бытия воспринималось русскими писателями от Толстого, Тургенева, Достоевского, Успенского до современных авторов – Шолохова, Белова, Распутина, Шукшина – как непреложный закон жизни. Этот ряд известных имён и произведений, конечно же, можно дополнить, в том числе исследованиями и нашего героя. Очерки Скокова, руководителя секции прозы Петербургского отделения Союза писателей России, выходят в свет нечасто и, как правило, не вызывают шумных обсуждений, однако содержат особую точность слова и – говоря музыкальным языком – полифонию. Всё это заставляет внимательно в них вчитываться и реагировать. Ещё ранние книги рассказов Скокова – «Сенокос», «Лебеда» и другие – обращали на себя внимание именно отделкой фразы, почти столь же филигранной, как в лучшей прозе Бунина, Флобера, Бабеля, Паустовского. Всем было ясно: в русской прозе появился именно мастер языка, ёмкого и краткого психологического портрета.
Интересно, что родившийся в городе Тихорецке Краснодарского края писатель – человек сугубо городской, и «сельскохозяйственные» названия его двух первых, с трудом пробивавшихся к читателю книг – своего рода прикрытие острых социальных, нравственных проблем, поднятых тогда автором. Его рассказы повествовали о людях индустрии; не о городских интеллигентах, но о моряках, слесарях, водителях, работниках, руководителях ремонтных служб… Если бы выражение «средний класс» не было надоевшим (и расплывчатым) термином, то можно было бы сказать, что Скоков писал как раз о среднем классе, о людях труда.
Печальный взгляд
Оценивая Александра Георгиевича как прозаика, я не жалел громких слов. Об очерках выскажусь более сдержанно, но также сугубо одобрительно. В них есть, как уже сказано, полифония (контрапункт): от общего печального взгляда на современную обезлюдевшую деревню Скоков свободно переходит к разговору о деревне до 1917 года, от неё – к реалиям советской эпохи, где, в свою очередь, равномерно распределяет внимание между потрясениями коллективизации, бурей Второй мировой, хрущёвскими рывками и (как многие утверждают) брежневским почти что «золотым веком деревни»…
Вот как Скоков передаёт свою беседу в одном из сёл Фировского района Тверской области. Очерк «Кто поднимет село Рождество?» автор начинает с описания деревенского праздника и своего знакомства с Татьяной Рысевой, работавшей зоотехником, руководителем животноводческого комплекса:
«На рубеже семидесятых-восьмидесятых, когда в 1982 году на майском пленуме партии была принята Продовольственная программа, сельскохозяйственная отрасль стала на промышленные рельсы. В «Шлинском» заметно возросла техническая оснащённость всех участков. Работников с высшим, средним специальным образованием было уже за сорок человек. Имелась собственная служба технического обслуживания ферм, доярки не только по штатному расписанию назывались операторами доения. Татьяна Сергеевна возглавляла один из двух животноводческих комплексов на 400 голов…
– Знаете, сколько народа было у нас? Четыреста человек. Агрокомбинат! Главная сила – механизаторы. Сорок тракторов, комбайны, сельхозмашины. Свои молоковозы, бензовозы. Парк техники по заготовке кормов, включая немецкие агрегаты… В начале восьмидесятых развернулось большое строительство: возвели котельную, столовую, баню, очистные сооружения…»
Монолог этот Скоков оставляет без комментариев, как бы подразумевая своё согласие с ним. Хотя не всё, что описала его собеседница, ложится в разряд «достижений». Например, тяжелейший труд женщин наравне с мужчинами, по графику полного рабочего дня. Ведь с головой погружённая в работу женщина не может быть ни полноценной матерью, ни хозяйкой в семье. Правда, каким-то образом во времена Советского Союза с этой проблемой хотя бы отчасти, но справлялись. Статистика показывает, что население РСФСР росло в послевоенные годы примерно на 10 миллионов за каждые 10 лет. В 1959 году оно составляло 117 с небольшим миллионов человек, в 1989 году превысило 147 миллионов: за 30 лет прирост – 30 миллионов.
Скоков работает в так называемом державном течении нашей мысли, а оно объединяет два разных направления: православное (не враждебное рынку) и хранящее традиции социализма. Сложилось и разделение труда: там, где речь о морали и духовности, нажимаем на церковную «клавишу», а в разговоре о политике почти обязательно осуждаем Горбачёва и Ельцина. Хотя это уже не из православного, а из коммунистического репертуара: именно эти политики отняли власть у компартии. Вот и Скоков не уклонился от резкой критики Хрущёва, Горбачёва, Ельцина… По его мнению, в Тверской области после 1991 года стало жить хуже, чем в советские времена. Хотя до 1917 года было ещё хуже, чем даже в период постсоветский.
Дореволюционную ситуацию прозаик не рисует одной краской, сжато показывая её трансформацию. Вот, например, что происходило в Тверской губернии после реформы 1861 года:
«В помещичьих хозяйствах… в пореформенное время количество лошадей сократилось в шесть раз, крупного рогатого скота ещё больше – в шестнадцать! Только незначительная часть хозяйств была рентабельной, как, например, ферма на пятьсот коров голландской породы у С.Б. Мещерского в Старицком уезде… В начале двадцатого века в Тверской губернии более половины сельского населения начинало прикупать хлеб с зимы. В Осташковском, Вышневолоцком уездах хлеб прикупали восемь из десяти крестьянских хозяйств. Статистические отчёты того времени подтверждают: рожь потребляется на месте, за пределы губернии идут только лён и овёс».
Что же в итоге?
Итак, до революции были трудности, после неё – свои беды, после 1991 года – новые проблемы. Что же в итоге? Успокаивает ли очерк или порождает ту неудовлетворённость, которая должна привести к определённым действиям?
Каждый в публикации Скокова может «вычитать» то, что ему ближе, на что читатель изначально был настроен. Тот, кто искал факты для подкрепления своей нелюбви к «реформаторам», найдёт их; тот, кто хотел убедиться, что социалистический строй улучшил жизнь по сравнению с 1917 годом, в подобном выводе тоже не разочаруется. И всё-таки какова преобладающая тональность в оценке Скоковым современности, что такое жизнь села Рождество (и всей Тверской области) сегодня? Отвечу так: для того и нужна Скокову полифония (контрапункт), чтобы сделать основную мелодию более «объёмной». Подобным методом пользуются многие художники. Вспомним сцену сельскохозяйственной ярмарки, показанную Флобером в романе «Госпожа Бовари». Во время торжественной церемонии там происходит объяснение Эммы с Родольфом. Спрашивается: зачем нужно было соединять это? (Как писал сам Флобер в письме: «...надо одновременно слышать мычание быков, вздохи любви, слова начальства...») Отдельно ярмарка была бы скучна, а любовный диалог граничил бы с аморальностью, но сплетённые вместе две линии давали то, чего и добивался Флобер: картину якобы совершенства, достигнутого тогдашним французским обществом.
Симфония русской провинции отличается от французской… Ни о каком совершенстве Скоков не говорит даже намёком, разве что брежневские времена в изложении его собеседницы приближаются к некоему идеалу… Брошенные поля и дома; места, откуда ушла жизнь, – всё это не может не вызывать грусти и более сильных, тоскливых эмоций. Это картина сегодняшняя. Но мелодией упадка и безысходности отмечен показ времени и до 1917 года, и после этого года… Выходит, разбитые надежды – и есть симфония России?
А почему бы и нет? И кто сказал, что бодрая сюита Франции девятнадцатого века ближе к истине, чем тот надрыв, которым отмечен весь российский путь через многие века?
В очерке Скокова соединены совершенно разные подходы, стили, «голоса». Но всё спаяно любовью русского человека к своей Родине и к русской деревне. Даже картины упадка и одичания оживлены и согреты этим чувством. Вчитайтесь в последний абзац очерка:
«Тишина властвует над лесным краем, некошеными, загустевшими, обречёнными на осенние дожди травами, над скатами тесовых крыш брошенных домов. Нарастает вдруг издали шум маловагонного поезда. Грохочущий шатунами паровоз, выведенный из резервного парка для услады туристов, летит в Осташков, на Селигер. Спящий край оглашается внезапным, режущим слух паровозным криком. Не сразу, не в один час и год, через гибельную пробоину вытекла былая сила. Тяжёлый, сродни обмороку, сон придавил древний край. Не проспи, Русь, свою жар-птицу!»
Александр Андрюшкин