Шапка-невидимка
В 1954 году двадцатилетний студент-геолог Генка Зябликов приезжает на летнюю практику в одну из уральских деревень. Небольшая, но полная трудового энтузиазма экспедиция исследует окрестные территории, разыскивая признаки наличия под землей столь необходимых для страны полезных ископаемых. Зябликов и трое его однокурсников носят ответственное звание коллекторов: в их обязанности входят ношение тяжестей, которыми не хотят перегружать двух экспедиционных лошадей, проникновение в недра при помощи ручного бура, извлекающего на поверхность узкие цилиндры грунта – керны, и исполнение мелких поручений всех остальных участников – опытных геологов.
Руководитель экспедиции селится в избе у пожилой вдовицы, прочие размещаются в привезенных с собою парусиновых палатках. Днями работают, перемазанные и бойкие как черти; по вечерам жгут костры, перекидываются шутками с местными и травят байки. Генка учится бренчать на разбитой гитаре и пить чай с походным шиком – из металлической кружки, с непременным закручиванием и выплескиванием остатков с чаинками через плечо.
На краю деревни, в косой избенке, живет дед Прохор. Он худ, беззуб, угрюм и вечно ходит в драной телогрейке и треухе с проплешинами. Генка с ним здоровается при встречах, дед что-то бурчит в ответ.
В какой-то из вечеров вся экспедиция отдыхает. Генка сидит у палатки с кружкой в руке. Заслышав скрип камешков, оборачивается и видит деда Прохора – тот проходит мимо.
- Хотите чаю? – зачем-то спрашивает Генка.
Дед Прохор останавливается, смотрит на Генку, потом приближается и медленно присаживается рядом на корточки.
Генка льет ему чай, старик берет кружку и запросто подносит к усам кипяток.
- Жидковат, — замечает дед, сделав глоток.
Помявшись, Генка для продолжения беседы брякает:
- Скажите, а вы царя помните?
- Царицу, — огрызается старик, добавляет непечатного и объясняет: – Не застал я их, мудило.
- Сколько ж вам лет?
- Сорок пять, — отвечает дед.
Генка торопеет.
- Что, в штаны напустил? – оголяет Прохор пустую десну. – Не бойсь, не съем. Вот этому не научился, ходя возможность была.
- Где?..
- В лагере. В Тайшете.
Через час они сидят под окошком Прохоровой избы. Прохор плещет в стаканы зеленоватый самогон.
- Трудно было там? – спрашивает Генка глупо. Его уже развезло.
- Не карамель, — кашляет Прохор и сплевывает на землю.
Генка мысленно собирает все немногое, что знает о лагерях – слухи, рассказы, вести о недавней амнистии. Размышляет и с пьяной простотой интересуется:
- А как вам выжить удалось?
- Защитница у меня была, — вздыхает Прохор. – Не простая. Чудесная.
- Ик… ик… икона, что ли? – не понимает Генка. Язык у него заплетается.
- Не икона, — мотает Прохор головой. – Шапка. Шапка-невидимка.
Генка пытается собрать взглядом из двух Прохоров одного:
- Шутите?
- Я шуток не люблю, — цедит Прохор, щуря глаз. – Раз сказал, значит, так и есть.
- А… а… а где она?
Прохор тычет пальцем в свой треух.
- Вот эт-та?!
- Ну.
Генка трясет башкой и недоумевает:
- Почему ж вас тогда видать?
- А потому, что соплёй ты не вышел, чтобы я от тебя прятался.
Генка задумывается. В словах Прохора есть справедливость.
- И от кого же вы сейчас в ней скрываетесь?
- Пожалуй, теперь и впрямь ни от кого, — соглашается вдруг Прохор. – Отбоялся я.
- А дайте тогда попользоваться, — брякает вдруг Генка. – Если вам самому она уже ни к чему.
Прохор чешет бровь, лезет пятерней выше и стягивает шапку с макушки:
- Бери.
Генка недоверчиво принимает треух в ладони. От старой шапки пахнет теплом и псиной.
- Надевать?
- Да как хошь.
Генка нахлобучивает треух и вопрошает:
- Видно?
- Видно будет, когда штаны спустишь, — откликается Прохор и, простоволосый, уходит в дом.
Генка, шатаясь, бредет в сторону лагеря. У палаток он натыкается на руководителя экспедиции и замирает: «Попался!»
Тщетно пытаясь стоять прямо, Генка с тоской ждет разноса. Но руководитель глядит сквозь него, не произносит ни слова и проходит, как мимо пустого места.
«Шапка! Невидимка!» - бросает Генку в жар. Он тянется к треуху, потом отдергивает руки и поворачивается кругом, отчего центробежная сила едва не спихивает его с вращающегося земного шара.
Генка топает ко двору дородной Нюрки Михеевой. По субботам одинокая Нюрка парится в баньке. Генка ступает за калитку, обходит, держась за стену, сруб, нащупывает дверь и, высунув от осторожности язык, тянет за ручку. Внутри горит тусклый свет. Из парной в предбанник проникают тающие в воздухе белесые клубы. Посреди стоит предупрежденная шумом Нюрка, наспех завернувшаяся в простыню, слишком большая для тесного помещеньица. Генка замирает и пялится на нее под прикрытием шапки-невидимки. Нюрка поднимает неслабую свою руку и молча бьет его в лоб. Генка вываливается наружу, Нюрка выскаивает и добавляет – с размаху, от души, со всей бабьей мощи.
…Вернувшись после практики в родные края, Генка обнаруживает на самом дне вещмешка злополучный треух: не то сам запихнул его туда в помрачении, не то подшутил кто-то из спутников. Генка едва не выбрасывает шапку, чтобы не вспоминать о своем позоре, но почему-то не делает этого сразу, а потом шапка приживается в уголке, в куче ненужных вещей. Ведет она себя деликатно, на глаза почти не попадается.
Геннадий Павлович Зябликов, специалист-геолог, прожил долгую непоседливую жизнь: женился, обзавелся сыном, похоронил родителей, а уж помотался по стране – хватит на двоих. Сын вырос егозой – весь в отца, но оказался лоботрясом. Зябликов-старший тяжело пережил смерть жены, сам был уже немолод, но сердце сдюжило, не отказало с горя. К тому времени сын, уже взрослый мужик, так и не создавший семьи, не заделавший своих детей, сгинул где-то на Севере или на Дальнем Востоке, куда подался за длинным рублем – о себе не сообщал, не писал, не звонил.
В старости Геннадий Павлович существовал на скудную пенсию, сводил концы с концами. Помогал огород. В кладовке, завернутые в плащ-палатку из хрусткой, протершейся на сгибах ткани, лежали старые штаны, сношенные до дыр вязаные носки, фуражка, планшет, брезентовая куртка – память о молодости. Тут же примостилась и наполовину съеденная молью ссохшаяся шапка с задубевшими ушами. Геннадий Павлович распродавал кое-что из вещей – найденные когда-то кристаллы, причудливые камни-сувениры – и наткнулся на нее. Кажется, с ней была связана какая-то дурацкая история. Шапку он забросил на вешалку: дрянная, но может пригодиться, не те времена, чтобы особо выбирать.
В декабре он заболел. Вызванная на дом докторша прослушала его, постучала по впалой грудной клетке, покачала головой: в больницу бы, но мест нет, как всегда, придется подождать – к тому же, если честно, там не любят одиноких стариков… вам же больше семидесяти!.. Попробуйте получить в аптеке вот это. Будет хуже – вызывайте «скорую».
Хуже Геннадию Павловичу стало дня через два. В груди хрипело и булькало, замучил озноб. К ночи Геннадий Павлович совсем поплохел. Он сунул ноги в обрезанные валенки, приплелся в кухню, допил воду из чайника, и тут его заколотило так, что сперло дыхание. Трясясь от горячки, он добрался до вешалки и с трудом натянул на себя пальтецо, напялил жесткую шапку и упал в постель, на смятую серо-желтую простыню и утлую подушку. Набросил на себя одеяло – и затих. Озноб отпустил, пальто и шапка, видать, помогали тщедушному телу сохранять тепло.
Геннадий Павлович лежал и посапывал, а по комнате, дрожа, торопливо шарила вмиг потерявшая его из виду Трясея, злейшая из двенадцати сестер-лихорадок. Загодя вызванная ею смерть маялась без дела, костерила гибельную лихорадку почем зря и недоуменно озиралась. Она тоже не видела Зябликова.