Стендап-комик Шамгунов рассказал о последних скандалах и татарском чувстве юмора
«С удовольствием шутил бы на татарском языке, если бы у меня была такая опция»
– Мне как-то попался ваш ролик, где вы «прожарили» премию «Татарин года».
– Скорее, себя.
– Сложно сказать, кто прожарился больше от такой самоиронии. Что вы думаете о таких премиях? «Татарин года» – что это вообще значит, по-вашему?
– Слушайте, все, что развивает культуру, все – класс. Меня там [на вручении премии] не было, я не пошел на мероприятие, как раз чтобы не «осквернять» татарскую культуру. Вопреки стереотипам или тому, что могут писать обо мне в комментариях или в СМИ, я тоже не идиот. Я понимаю свое место в культурной жизни республики, и я бы с удовольствием, если честно, шутил на татарском языке, если бы у меня была такая «опция».
Но я с удовольствием рассказываю о Татарстане, надеюсь, это можно считать популяризацией. Среди комиков раньше было очень модно говорить: «Я из маленького города…» – и дальше шутить про свой город. Если вы посмотрите мои ранние выступления, я всегда с гордостью говорил, откуда я, хотя многих это, возможно, отталкивало. Я жил в других регионах, много ездил – это искренняя любовь к Татарстану и татарской культуре.
У меня есть друзья среди татарских певцов, я слушаю татарскую музыку, но я не знаю языка. Моя любимая эбика недавно ушла из жизни, и, наверное, она была единственной, с кем я мог хотя бы попытаться поговорить на татарском языке, – она отлично на нем говорила. Сегодня мой сын с температурой пошел на контрольную по татарскому, говорит: «У меня «5». А у него вообще не «5», он не знает языка, и это моя вина в том числе. «Ну, брось все, откажись от каких-то вещей – выучи язык, раз так жалеешь», – можно было бы сказать, справедливое замечание. Но сейчас есть другие приоритеты. Может быть, смогу на старости лет, когда еще сильнее потянет к корням.
Пока я просто интересуюсь. Меня, в частности, интересует современная татарская культура, а народный фольклор и так далее – все понимаю, но мимо меня. Мне нравится то, что делают Ришат Тухватуллин, Malsi Music, «Дышать» – вообще это круто. Когда ко мне приезжают друзья из Москвы, например Тамби, я ему: «На, смотри, вот это слушай и это».
– И ему это интересно?
– Да. Тамби в целом любит все.
Вряд ли я занимаю какое-то заметное место в татарской культуре, но, справедливости ради, я не знаю прям культурных-культурных стендап-комиков. Вот Гурам [Амарян] представляет езидский народ тем, что на езидском разговаривает? Я же все равно артист не местный (Артур родился в Ленинграде, – прим. Т-и) – такие татары тоже бывают. Какой вклад я могу внести? Не думаю, что такой же, как Эльмир Низамов или режиссеры и писатели, которые создают что-то на родном языке, воспитанные [татарским] фольклором.
Когда меня номинируют условным «инфлюенсером года», это какая-то глупость. Я не блогер, я просто делаю контент.
Фото: vk.com/arturshamgunov
«Этот концерт им не подходит – и я все понимаю»
– Еще одно крупное событие, более актуальное, – вы получили отказ в аренде от театра Камала.
– Хотим об этом поговорить? (Смеется.)
– Да, об этом много писали в СМИ, и вы сами шутили об этом в своем Telegram-канале. Но мне стало интересно – почему вы вообще выбрали эту площадку?
– Давайте так: я вообще не хотел [выбирать эту площадку], и меня раздражает, что из этого делают новость. Я давал интервью другим вашим коллегам, мы эту тему как-то поднимали, но в целом она была не настолько заметна. А в моем посте в Telegram-канале, если смотреть внимательно, все равно есть ирония (пост начинается с фразы: «Я считаю, правильно сделали, что отказали. Им виднее, как они хотят позиционировать театр. Значит, он для спектаклей, возможно, для церемоний награждения, но точно не для стендапа», – прим. Т-и).
Давайте по порядку. Я снимаю концерт, он выходит на российских площадках, я не могу сейчас сказать на каких, но не на ТНВ – это не локальный продукт, то есть он выходит на Россию. Опять же, без иллюзий, моя аудитория – это не миллиарды человек, но все равно аудитория внушительная, миллионы просмотров по всей стране.
Я бы хотел обратить внимание, что свой первый большой сольный концерт, «Концерт для молодых семей», я снимал в Питере, второй концерт – «Внутренний ребенок» – снимал Medium Quality, и он вышел на их площадках. У меня эти возможности всегда были, и это самый простой путь – грубо говоря, продать материал, чтобы съемкой занимался сторонний продакшен. Но я изначально решил, что хочу развивать стендап из Татарстана, и мне очень важно, чтобы говорили не «Артур Шамгунов из «Stand Up на ТНТ», а «Артур Шамгунов из Казани». Это было для меня принципиально. Поэтому мы открыли клуб здесь, и это первый клуб за пределами Москвы и Питера, мы открывались одновременно с питерским. Это было очень важно, я видел в этом свою сверхзадачу.
Первый концерт, который мы снимали в Татарстане, назывался «Черный татарский». В начале [во вступительных титрах] пролет через Казань, потом темнокожий чувак в татарском национальном костюме, который говорит шутку очень известного американского комика Дейва Шаппелла на татарском языке – там была ирония на иронии. Следующий концерт «В разводе» я поехал снимать в Нижнекамск – это было неудобно, невыгодно, но я там прожил десять лучших лет своей жизни и женился. В прошлом году мы снимали концерт «Спойлеры для взрослых» в IT-парке. Потом появился новый театр Камала. Я очень хотел, чтобы начальной картинкой концерта была Казань.
Этот концерт им не подходит, и я все понимаю. Во-первых, там есть мат, который нельзя убрать, и я бы принципиально не стал его убирать, потому что там не мат ради мата. Во-вторых, в концерте могут быть шутки, например, про дерьмо, хотя если ты соображаешь, то понятно, что они не про дерьмо. Короче, я не претендовал на этот театр, но за спрос же денег не берут? Я спросил у Адели, моего менеджера, может ли она узнать, пустят ли меня в старый театр Камала. В новый вряд ли, я сразу это понимаю, но может, хотя бы в старый? Там ведь разве что только выставки шуб не прошло. Я просил любой день, абсолютно на коммерческой основе, и когда мне отказали, вопросов у меня вообще не было.
– А откуда тогда скандал, если у вас не было вопросов и все вроде как урегулировано?
– «Никакого стендапа» – прямая цитата. Но меня обвиняют в том, что я позволил себе спросить, понимаешь? Это очень странное обвинение. Потом придумали обиду из-за прикола. У меня много пошлых приколов, и это был один из них, это не моя официальная позиция. Весь город прикалывался на тему внешнего вида статуи Марко Бравуры в новом здании театра Камала, я к этому приколу присоединился. Я не знаю, какое надо иметь образование, сколько надо прочитать книжек, насколько часто надо смотреть на предметы искусства, но то, что я вижу там, я вижу чаще, чем предметы искусства, – так у меня сложилась жизнь. Потом мне показалось забавным, что в фойе такое можно поставить, а на сцену шутки про это вынести нельзя. Более того, я выходил на сцену театра Камала со своими шутками, я вел там мероприятия, поэтому я подумал, что можно.
У меня никогда не было претензий к театру за отказ. Меня возмутило, что претензии были ко мне: во-первых, «как я мог посмеяться [над статуей]», а во-вторых, что я на театр обиделся. Если бы люди писали в комментариях к новостям, что я тупой и не разбираюсь в искусстве, – это было бы еще справедливо.
Давайте будем честны, всем плевать. Вот реально – декабрь 2025 года, в новостях: «Общество разделилось на две части» – прямая цитата из сюжета ВГТРК. На тех, кому все равно, и на тех, кто меня вообще не знает, – на эти две части? А ВГТРК делает из этого сюжет, собирает комментарии у людей, которые просто не знают меня, – это очень странно.
– Может, все это были попытки пиара?
– Если это так, я рад. Еще раз, я рад помочь развитию, если я как-то могу помочь. Если из-за этого театр Камала упомянут в 10 раз больше и люди ломанутся покупать туда билеты, я искренне буду рад. Если ради этого вам пришлось сказать, что я идиот, ну ладно, бог с вами.
– И выбор театра Камала не был связан с вашим StandUp-фестивалем?
– Нет. Фестиваль вообще наша собственная инициатива, никаких грантов мы под это дело не брали. Мы делаем его абсолютно своими силами уже десятый год, чтобы в Казани развивался стендап. Больше трехсот комиков будут выступать во всех барах и клубах. Первый фестиваль [гала-концерт] был в кинотеатре «Мир», а сейчас мы выбрали «Казань Экспо». Вести его будем как раз мы с Тамби. Увидишь, на фоне москвичей у казанских комиков уровень не хуже.
Фото: © Салават Камалетдинов / «Татар-информ»
«Психоанализом увлекались не все, но в туалет ходили все»
– Можете описать свою аудиторию?
– Ты ведь не можешь заниматься чем-то, не задумываясь, зачем. Ты всегда об этом думаешь, но когда формулируешь, это может звучать пафосно. Например, какие-то концерты я выпускал про свою боль, чтобы люди с похожими проблемами чувствовали себя нормальными. Иногда этого чувства «нормальности» очень сильно не хватает. Тебе кажется, что ты один, и все. Где-то, по Фрейду, хочется просто легализовать свои грязные мысли. Это мысли, а не действия, и очень важно понимать разницу между ними.
Сейчас нам не хватает объединения. В последнее время среди людей очень много расхождений во мнениях. Мы много об этом говорим, но я бы хотел говорить о том, что нас объединяет. Не только потому, что это «безопасно», но и потому, что этого действительно не хватает. Если шутить только о том, что безопасно, быстро потеряешь интерес к тому, чем занимаешься.
Поэтому на мои концерты приходит много детей с родителями, то есть диапазон 20–55 лет, и я могу говорить об их проблемах доступным языком. Получается, что аудитория даже чуть старше моих ровесников, но в целом это практически всегда 30+. Плюс я очень много уделяю внимания теме психологии. Я знаю, что люди, у которых простой быт, о многих вещах не задумываются, а я черпаю эти мысли, снимая подкасты, читая книги, проходя терапию, и хочу этими мыслями делиться не заумно. Поэтому я беру какую-то мысль, которая стала для меня открытием, и вывожу ее в абсолютно бытовую плоскость. Когда я говорю про дерьмо – это не про дерьмо. Психоанализом не все увлекались, но в туалет ходили все.
– Все ли понимают такой юмор?
– Я думаю, что все понимают юмор. Вообще все. С более молодым поколением бывает даже сложнее, они более ранимые. Как по мне, миллениалы более стойкие к черному юмору, но все зависит от человека и не зависит от места. Я объездил всю страну и могу сказать, что зритель в Москве и Казани не сильно отличается. В Казани, может быть, даже капризнее или сдержаннее. Бывает и наоборот: в Челнах людей вообще ничего не сдерживает.
– Стендап – это всегда про психологические проблемы и о наболевшем?
– Не всегда. У кого-то это комедия наблюдений или абсурдный юмор.
– Все ли комики ходят к психологу?
– Я знаю комиков, которые вообще не ходят к психологу и никогда у него не были. Есть комики, которые это все отвергают. А я хожу, и у меня про это целый концерт.
– Как думаете, ходят ли к психологу ваши зрители?
– Вот в этом-то и прикол. Я хожу и потом рассказываю зрителям, которые никогда к психологу не ходили. Могу сказать, что 80 процентов моей аудитории у психолога не были ни разу.
– Почему?
– Им просто не до этого. Давай просто сравним. Я разведенный одинокий человек, который занимается творчеством, вся моя работа – это думать и рефлексировать. А людям иногда буквально некогда чувствовать. Когда я в туре, мне тоже не до рефлексии. Но когда ты летишь в самолете один, ждешь посадки, выходишь на час к людям, а потом снова «прячешься» – почти все время ты наедине со своими мыслями.
Даже когда ты находишься на сцене, импровизируешь и общаешься с залом, ты тоже чувствуешь, что происходит с людьми, а потом формулируешь это. Вот что такое юмор – быстро сформулировать то, что люди и так чувствуют. Когда люди оказываются «обнаруженными», они смеются. Общение с людьми развивает твою чувствительность, так ты становишься рефлексирующим. Если ты хочешь этим заниматься, нужно научиться с этим справляться.
– Кажется, это работает не только в юморе.
– Сто процентов. Эмпатия вообще полезная штука. И чем больше люди будут это понимать, тем меньше в мире будет проблем.
Фото: © Салават Камалетдинов / «Татар-информ»
«Почти не осталось инструментов, чтобы продвигать себя»
– На каком уровне находится сейчас стендап в Казани?
– Комики или зрители?
– Зрители.
– В Казани такие же зрители, как в среднем по всей России. Опять же, важно понимать, где. Есть моя аудитория, и про нее я уже сказал. Есть аудитория, которую я вижу в клубах. Сейчас будет шоу, и я приблизительно понимаю, где и над какими вещами они будут смеяться – над какими-то бытовыми вещами, над которыми я бы уже не смеялся как человек с насмотренностью. А здесь иногда такое может прокатить. В Москве от шоу к шоу – в условном StandUp Club на Трубной бывает одна аудитория с определенной насмотренностью, а в StandUp Store будет то же, что и здесь. Это может зависеть еще и от комиков, и самая большая ошибка – попытка усреднить.
Я не понимаю, когда говорят: «Мне не нравится стендап». Это как сказать: «Мне не нравится музыка», – ты просто еще не нашел своего комика. Нельзя посмотреть выступление одного комика и сказать: «Ой нет, стендап – это, оказывается, не мое». Может, тебе нравится Ваня Абрамов, Сирень Байрамов или вообще Паша Воля? Как в музыке, нужно просто найти своего исполнителя.
– В одном из интервью вы говорили в Питере культура стендапа более развита.
– Да, в Питере чуть-чуть проще выступать. Кстати, если взять мой Instagram (принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ, – прим. Т-и), большая часть аудитории у меня из Питера, потом Москва и на третьем-четвертом месте Татарстан.
– Так не у всех?
– Нет, у «федеральных» комиков на первом месте обычно Москва.
– Видел ваш концерт на Specials Comedy. Как он продается?
– Отвратительно, очень плохо продался концерт. Моя аудитория не разобралась, как оплатить.
– Один из тезисов Артура Чапаряна, запустившего эту платформу, – люди не хотят платить за юмор.
– У Артура вообще был правильный тезис, я с ним полностью согласен. Я попробовал, но, я считаю, у меня пока недостаточно медийности, чтобы продавать концерты [в цифре]. Какие-то деньги я заработал, но не такие, как мог Сережа Орлов, например. Но я бы предпочел, чтобы мой концерт купил продакшен, чтобы зритель посмотрел уже на готовой площадке.
Моя аудитория буквально очень консервативная. Вопрос вообще не в структурах шуток или лексике, вопрос в темах, которые я поднимаю, и с кем я разговариваю. Как правило, это люди, которые не могут разобраться с приложением для оплаты парковки. У меня тоже штрафы за парковку не потому, что я экономлю, а я реально не могу разобраться с приложением. Я понимаю, что люди такие же. Когда выходит видео на YouTube, мне пишут: «Выложи, пожалуйста, в ВК».
– Кстати, о YouTube…
– Он умер. Опять же, я – молодец, собрал на YouTube аудиторию, которая сейчас не может зайти на YouTube. Этим летом на концерте в Новосибирске меня вообще спросили: «А что с YouTube?» А его уже почти год нет в России! Люди там вообще в другом пространстве живут.
Смешно просто, что я комик, который получил очень много аудитории из WhatsApp (принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ, – прим. Т-и), просто кто-то пересылал мои ролики по чатам. Когда меня встречали на улице, говорили: «Я тебя в WhatsApp видел». Было ужасно странно, но я смеялся. Все площадки, на которых у меня хоть что-то получалось, тут же закрывались. Поэтому я не скачиваю Max, чтобы не «хоронить». Чтобы Max, не дай бог, не пострадал, не буду пока его скачивать (смеется).
Это сильно обидно. Я ушел со StandUp на ТНТ, перестал сниматься, выпустил концерт и решил, что дальше буду двигаться сам. Я потратил год-два, чтобы собрать на YouTube стотысячную аудиторию с нуля, а этого уже было достаточно, чтобы гастролировать, – и тут его блокируют. Начал развивать Instagram, и его блокируют. По факту у тебя почти не осталось инструментов для того, чтобы продвигаться самому. Сложно быть самостоятельным артистом.
– Почему не VK Видео?
– Чтобы VK Видео тебя продвигал, нужно продать концерт Medium Quality. У VK Видео нет своих алгоритмов, чтобы ты мог развиваться сам. Можно подписать контракт, и они будут продвигать тебя сами. Но со всеми, кто им нужен, они контракты уже подписали.
Я готов залить свои концерты куда угодно. Можно выпускать концерты в Max? Я и в Max выпущу! В целом мне плевать, где выпускать, главное, чтобы это посмотрели люди, а те, кому это понравится, потом пришли на мои концерты. Больше всего в жизни я люблю выступать для людей. Всё.
Фото: © Салават Камалетдинов / «Татар-информ»
«Пирамиду Маслоу откройте – в юморе так и будет»
– Есть ли темы, на которые шутят чаще всего?
– Пирамиду Маслоу откройте, в юморе так и будет. Клянусь, ничего не поменяется – на каком уровне будет развитие общества, об этом и будут шутить: секс, отношения, еда и алкоголь. Если шутить про новости или называть какие-то фамилии, люди будут сильно раздражаться и напрягаться. И с этим прикольно играть. Это раньше выглядело комично – лаять как моська на слона, а сейчас они смотрят на тебя, как будто ты шпаги глотаешь.
– На эту тему, кажется, был концерт у Кости Пушкина.
– Да, социальный юмор ушел в ту плоскость, когда шутят не над тем, что происходит, а над тем, что об этом нельзя говорить. Остается только то, что людей действительно волнует: воспитание детей, отношения – всё, с чем мы сталкиваемся. Можно уходить вглубь этих тем, и тогда упрешься в психологию – шутить не про сложности, а про причины этих сложностей.
– То есть какого-то очевидного тренда в юморе нет?
– Такси, психологи, отношения, сленг, зумеры, кофейни, метро, телефоны, замедление интернета – всё, что у людей в жизни есть, всё будет популярно. Есть тренд, который меня раздражает, – люди стали путать глубокие и сложные темы. Часто комик выходит и говорит, например: «У меня папа умер». И всё, вглубь он не пошел, накидал поверхностных шуток, не сказал, как это на него повлияло, что он почувствовал. И такое «заигрывание» стало раздражать. Но этот тренд аудитория не замечает, это сильно внутри [сообщества].
– Шутят ли сегодня о политике?
– Мало того, что это небезопасно для человека, который об этом говорит, но и у людей на комедийных мероприятиях нет на это запроса. Они как раз хотят от этого отдохнуть. Поэтому ты сталкиваешься сразу с двумя запретами: с одной стороны Уголовный кодекс, с другой стороны – тишина в зале.
Вопрос даже не в том, чтобы найти правильную форму или бояться критиковать, а в том, готов ли ты провоцировать людей. Люди ругаются из-за этого на кухнях, и насколько ты хочешь к этому присоединиться? Я уже сказал, что хотел бы объединять людей. В последнее время мир у всех черно-белый, и когда ты начинаешь говорить, что есть и другие цвета, тебя начинают ненавидеть и черные, и белые, а я вообще не этим планировал заниматься.
– Как люди воспринимают шутки про религию?
– Никогда не знаешь, что оскорбит людей. Например, я хотел высмеять свое несовершенство, а люди считали – это неправильно. То есть я в этом году впервые держал уразу, и у меня были об этом шутки. Шутки были не про уразу, а про то, как я в 35 лет впервые попробовал держать пост. Но люди слышат триггерные слова и воспринимают это как высмеивание поста. Это раскаленный нерв, и получается как в детстве: все выбесили мать еще до тебя, и тут ты заходишь за порог дома со снегом на ногах – и прилетело тебе. Прилетело не из-за тебя, а из-за начальника, который наорал на нее на работе, или из-за пахана, который не пришел домой, – на тебе сорвались за всех. Поэтому приходится быть очень аккуратным.
– Что значит «объединить людей»? Изменить в чем-то их мнения?
– Честно, ничего не хочется уже менять. Я бы хотел, чтобы мы просто увидели, насколько мы схожи. Иногда мне нравится стать для всех общим врагом. У меня есть шутка, что сейчас я стою перед выбором – быть хорошим комиком или хорошим человеком. С хороших людей вы смеяться не будете.
Юмор – он всегда в конфликтах, в «неидеальности». Мы все неидеальны, и в этом объединение. Но сейчас в мире эпидемия нарциссизма, когда люди рисуют образ идеального себя, а потом разбивают его снова и снова, потому что не могут ему соответствовать, а могли бы в себе что-то поменять.
– Могут ли люди меняться без острых тем?
– Ты просто направляешь всю остроту на себя, говоришь не «вы дебилы», а «я дебил». В какой-то момент они поймут, что никто тебя не казнил, и смеются. В целом смех – это очень объединяющая эмоция.
В моем последнем концерте главный тезис – «полюбить себя сложно». Я рассказывал, почему мы этого боимся, что очень часто все наши достижения строятся на ненависти, что наши травмы – это на самом деле наши навыки. И это сильно объединяет людей. Этот концерт заканчивался историей, как я в 11 лет пытался покончить с собой. Уморительная история.
Фото: © Салават Камалетдинов / «Татар-информ»
«На стендап на французском языке пришли 150 человек, а на следующий за ним на татарском – только 20»
– Какая самая больная тема у татарского публики? Может быть, родители?
– Я искренне считаю, что татарская публика ничем не отличается от российской [в целом]. Может быть, просто она не всегда готова. И опять же, какая татарская публика, если мы сильно расслоены? Москвич москвичу тоже рознь: один с «Патриков», другой приехал на заработки.
Я не верю в такое понятие, как татарская публика, – вот так. Люди везде плюс-минус будут похожи. Да, у нас может быть больше богатых людей, чем, например, в Воронеже, но если мы говорим про татарскую публику, то в Казани она отличается от Елабуги или Нижнекамска. Можешь спросить, какая публика в Нурлате, и я отвечу, что там нужно упрощать, – над шутками про тревожный тип личности больше будут смеяться в Казани.
Если уж надо ответить на вопрос, то татарская публика сильно любит шутки про [национальный] колорит, но чем тогда она отличается от осетинской? К нам на стендап приходили французы, и им тоже нравится слушать что-то про себя. Если какая-нибудь Мадонна скажет на Красной площади по-русски: «Привет, Москва!», – зал сразу обрадуется тому, что она выучила два русских слова.
– То есть национальность тоже не может быть чертой, характеризующей юмор?
– В Татарстане люди в среднем более светские и открытые к юмору на «околорелигиозные» темы.
– А как же ураза?
– Попробуй пошутить об этом на Кавказе, не говоря уже о других религиозных традициях. Думаю, к Махачкале мне пришлось бы особенно готовиться, но я выступал во Владикавказе, и было прикольно.
– А был ли момент, когда вы понимали, что концерт точно на Кавказе?
– Грубо говоря, здесь я могу позволить себе пошутить про оральный секс с девушкой, там бы я не стал этого делать. Там ведь даже между собой об этом не говорят, и я просто не хочу людей смущать.
– На татарском вы шутки не пишете?
– Там лексика другая. «Авызыңны сиксән-туксан» – это что вообще? (Смеется.) Как это перевести? Грубо говоря, «Едрит-Мадрид» или «Я того рот-ственник» – из этой серии? Получается очень много крылатых выражений, которые нужно просто знать, потому что это очень вкусно звучит. Как они разговаривают! Я сильно кайфую.
– Здесь в клубе выступают еще татароязычные комики?
– Да, мы даем им возможность здесь выступать.
– Как на них ходят? Татароязычный юмор востребован?
– Наверное, вопрос в уровне комиков. Я думаю, что это было бы сильно востребовано, если бы уровень татароязычных комиков был выше. Я бы хотел, чтобы у нас были все как Сирень Байрамов. Это не упрек ни в коем случае, они начали заниматься этим недавно, и через несколько лет, я надеюсь, будет круто. Еще год назад у нас на стендап на французском языке пришли 150 человек, а на следующий за ним стендап на татарском языке пришло только 20. Или на испанском языке у меня полный зал, а на татарском – 14 человек сидит в зале. В Казани! Ну и что это такое?
– Мне казалось, что они как раз переживают большой подъем.
– Да, учитывая, что год назад было вообще на нуле. Сейчас они на 0,5, и это точно подъем. Сейчас они даже КЦ «Чулпан» собрали, сняли несколько выпусков, а у Сиреня даже пара рилсов залетели. Я надеюсь, это даст им «буст», как сейчас принято говорить.
– Насколько целесообразно сейчас шутить на татарском языке? Все комики все-таки преследуют популярность, хотят большую аудиторию.
– По-моему, певцы, которые поют только на татарском, чувствуют себя вообще нормально. Что-то Фирдус Тямаев вряд ли хоть раз в жизни расстроился, что не был на «Золотом граммофоне».
– Но стендап и песни все-таки разные вещи.
– Мне кажется, люди с кайфом будут ходить на татарские стендап-концерты, ребята поедут, и еще по России нормально соберут. В каждом городе у меня есть стабильный процент татар в зрительном зале.
– Вы случайно не связывались со Всемирным конгрессом татар? Они как раз занимаются объединением татар по всему миру.
– Круто, я слышал об этом. Мой друг Ришат Тухватуллин вроде сотрудничал с ними, рассказывал мне об этом. Я как бы татарин и позиционирую себя как татарин, но плохо знаю язык. Может быть, поэтому им не подхожу. Было бы интересно, но со мной они не связывались.
– У вас нет ощущения, что люди в Татарстане живут как будто в другом мире?
– Это есть везде. Во Владивостоке есть ощущение, что люди там живут немножко в другом мире, они буквально в другом часовом поясе. На Кавказе тоже есть такое ощущение. Но, честно говоря, так, как Москва отличается от всей остальной России, не отличается ни один другой город.
Когда я был в Европе, я обратил внимание, что люди там очень гордятся своими городами. То есть у них нет такого, что если ты родился в какой-нибудь голландской провинции, тебе обязательно надо уехать в Амстердам. У них нет такого культа. Многие из тех, кто живет в США, никогда не были ни в Нью-Йорке, ни в Вашингтоне. У них эта любовь к своему месту проявляется и в юморе, например есть знаменитая «бостонская школа комедии». Потихоньку это появляется и у нас – есть краснодарский юмор, юмор с юга России. Хочется, чтобы появилась и казанская комедия.
– А сейчас можно говорить о казанской школе комедии?
– Уже можно. Наверное, она будет не так сильно отличаться, как краснодарская, просто потому что казанские все еще часто уезжают в Москву и не позиционируют себя как казанские комики. Может быть, у них нет такой привязи к Казани: Тимур Хамадуллин рос до студенчества в Астрахани, Таня Березовская детство провела в Красноярске.
– Стереотип, что Москва – это успех, до сих пор есть?
– Это правда так. Если бы я уехал в Москву, я думаю, мне бы все далось гораздо проще.
– Почему тогда остались?
– Я же говорил: потому что очень хотел и до сих пор хочу быть Артуром из Казани.
– То есть дело совсем не в успехе?
– Я просто верю, что можно добиться успеха отсюда, просто это будет сложнее и дольше. Есть и личные причины – в этом городе живут мои дети. Я могу уехать в Москву и видеться с ними раз в две недели, но мне мало этого.
– Гипотетически, если бы была возможность уехать в Москву с детьми, вы бы уехали?
– Гипотетически я допускаю, что когда моим детям исполнится 18 лет, я смогу уехать в Москву и там всем говорить, что я из Казани.
Фото: © Султан Исхаков / «Татар-информ»
«Заставить женщину замолчать гораздо сложнее, чем заставить ее смеяться»
– Мы много говорили о людях, о том, как всех объединить, но вам не кажется, что люди сегодня стали немного более ранимыми или даже злыми?
– Я думаю, все чувствуют какой-то общий нерв. Можно догадаться, что сейчас в целом не все счастливы. В счастливые времена такого не происходит. По моему опыту, вы не заставите счастливых людей думать, переживать, ругаться и спорить о том, о чем они сейчас думают, переживают, ругаются и спорят. Счастливые люди заняты чем-то другим.
И интернет не то чтобы этому помог. Насилие порождает насилие, гнев порождает гнев, и мы оказались в мире, где очень легко выплеснуть весь негатив в человека. Раньше, пока ты, например, шел с работы домой, ты мог переварить всё, что с тобой произошло за день, а теперь ты взбесился и тут же написал об этом в интернете. Иногда открываешь комментарии, читаешь их, и тебе становится просто жалко человека – как же он несчастлив, если пишет мне такое. Но на осознанность нужны силы, и когда их нет, я прямо пишу: «Да пошел ты на …». Потом мне эсэмэмщики пишут, что с людьми нельзя так разговаривать.
– Вы когда-нибудь обижались на реакцию из зала?
– Постоянно обижаюсь на то, что люди не понимают моих шуток (смеется). На самом деле не обижаюсь, но бывает неприятно, когда люди услышат в интернете мои шутки про бэлеш, потом приходят на концерты и спрашивают: «А где шутки про бэлеш?» Я что, певец, что ли, одни и те же песни петь?
Большинство довольны, но я знаю, что есть процент людей, которые оказались разочарованы, и это неизбежно. Одна девушка написала мне, что она ходила на мой концерт с мужем и концерт прошел шикарно, судя по реакции из зала, но она восторг не разделила. Домой они с мужем ехали, сидя в машине молча. Я подумал, что молчание – это более крутая реакция, чем смех. Заставить женщину замолчать гораздо сложнее, чем заставить ее смеяться.
– Будет ли что-то хорошее после этого молчания?
– Это уже не так важно, вопрос только в том, заставил ли ты людей трансформироваться.
– Бывали ли случаи на концертах, после которых концерт нужно было отменять?
– Весной я почти целый месяц выступал с паническими атаками. Это был ад. В первый раз это случилось в Самаре, где-то на двадцатой минуте у меня всё в глазах начало двоиться. Я взялся за стул, всё немеет, я подумал, что это уже даже не паничка, а инфаркт. Но если я упаду в обморок, это ведь будет уже не моя проблема? (Смеется.)
– Из-за чего случились панические атаки?
– Перенапряжение и недосып.
– Зачем отменять комиков?
– Я бы предпочел, чтобы этим занимались зрители. Говорят: «Вот у них там, в Америке или на Западе, нет свободы слова», – и это правда, комики там лишний раз боятся слово сказать. Но пускай зритель сам их отменяет. Если мне не нравятся его высказывания, я на его концерт не пойду. Нормально же? Если вы создали такой информационный фон, что высказывания комика для большинства людей неприемлемы, люди его сами не выберут – зачем его отменять? Но я не политик.