Россия мумифицируется, теряя живые соки
"Я учился в математической школе №444. Дело было очень давно, но всё-таки. Нас тогда еще учили быть пионерами, любить партию и что Леонид Ильич – наше всё. У нас был сильный класс – наша команда выигрывала все матбои. Вся команда – за рубежом. Олег Козловский преподает в Ноттингеме. Сева Власкин – в Австралии. У нас был призер международной олимпиады по химии. В Америке. В Америке же и Саша Бадяев, любитель орнитологии и в будущем (тогдашнем) гордость биофака.
Я учился в МГУ. Мы должны были стать гордостью советской (а со 2 курса – Российской) науки. В итоге многие стали гордостью, но совершенно других мест; кто остался – работают в рекламном агентстве, руководят ремонтом оргтехники, кто остался и в России, и в науке (а таких совсем немного) – выглядят не очень. Серёжа Чернышев – элита 18го интерната – управляет капиталами между Лондоном и Кипром. Миша Шефтер – строит сложные статистические стратегии в Нью-Йорке. Антон Ефанов – наш отличник и умница – уехал как закончил, через год вернулся на месяц – жениться – и уехал обратно в США, с концами.
Я служил в армии в благословенном городе дождей, женщин и воинских частей. Я служил в момент, когда студентов забирали на 2 года. Среди массы самых разных молодых парней (были уголовники, трактористы, никогда не бывавшие даже в райцентре, ребята с окраин, вообще не говорившие по-русски) несколько студентов «нашли друг-друга» — было о чем поговорить кроме обычного армейского дискурса. Никого из них в России нет. Один там же в армии и погиб. Другие — Олег Калганов – в Австралии, врач; Женя Гладилин – профессор в Германии, химик. Юра Липницкий – в Израиле и, кажется, неутомимо строит свои бизнесы развлечений (надо всё-таки встретиться, когда Израиль откроется).
Я работаю 30 лет и все 30 лет наблюдаю исход менеджеров и бизнесменов. В 90е ручеек был тонким – больше по счастливой случайности или замуж. В нулевые в Россию ехало намного больше русскоязычных потомков эмигрантов, чем ехало из России эмигрантов новых. В десятые потомков старых эмигрантов почти всех сдуло обратно, а поток эмигрантов новых стал похож на сход лавины. 99% уезжали не потому, что что-то натворили. 50% уезжали не потому, что были оппозиционерами.
Мы с женой всегда радовались тому, как много у нас друзей. 20 лет назад на мысль об отъезде главный ответ был «ты что, а как же наши друзья?». Потом «ты что, у нас здесь всё еще много друзей». Сегодня у нас в России еще есть две-три семьи друзей; у одних дети уезжают (и с нами советуются), другие сами думают уехать (у детей гражданство США уже есть), но всё не решатся; третьи никуда не поедут, но там особый случай: Таруса, православие, корни – внутренняя эмиграция по полной. Еще одни сдались (слишком стары), но продав бабушкину квартиру отправили ребенка в Канаду – поучилась, вышла замуж, осталась, не приезжает. Наши друзья, наши партнеры по шашлыкам, дням рождения, Новым Годам на нашей даче, поездкам на море, по горю и по радости – в Нью-Йорке, в Бостоне, в Майами, в Тель-Авиве, в Иерусалиме, в Маале-Адумим, в Берлине, во Франкфурте, в Дюссельдорфе, на Кипре, в Таллине, в Риге, в Париже, в Амстердаме, под Барселоной, в Тоскане, в Риме, в Киеве, и конечно в Лондоне, в Лондоне, в Лондоне. Среди них врачи, психотерапевты, биологи, программисты, литераторы, переводчики, финансисты, математики, физики, химики, социологи, банкиры, искусствоведы, художники, конструкторы…
Моя сестра с мужем живет во Франкфурте – она врач. Мои дети живут в Израиле и Великобритании – они врачи и ученые. Брат моей жены со своей женой живут в Париже – он переводчик и поэт, она – социолог, работающий в Сорбонне. Их дети считают Париж родным городом: «Мы Москву не помним».
Я был свидетелем короткой дискуссии (дело было лет 5 назад). Один иностранец (он потом уехал из России) сказал: «The country is bleeding». (Страна кровоточит) Оппонент (он не уехал, но много времени проводит у себя на вилле в Северной Италии в перерывах между важной работой в России) парировал: «It’s just pus oozing». (Это просто сочится гной). (Узнаю Соловьева - А.Н.)"
Андрей Мовчан
Путинизм - это трупный яд.
Я учился в МГУ. Мы должны были стать гордостью советской (а со 2 курса – Российской) науки. В итоге многие стали гордостью, но совершенно других мест; кто остался – работают в рекламном агентстве, руководят ремонтом оргтехники, кто остался и в России, и в науке (а таких совсем немного) – выглядят не очень. Серёжа Чернышев – элита 18го интерната – управляет капиталами между Лондоном и Кипром. Миша Шефтер – строит сложные статистические стратегии в Нью-Йорке. Антон Ефанов – наш отличник и умница – уехал как закончил, через год вернулся на месяц – жениться – и уехал обратно в США, с концами.
Я служил в армии в благословенном городе дождей, женщин и воинских частей. Я служил в момент, когда студентов забирали на 2 года. Среди массы самых разных молодых парней (были уголовники, трактористы, никогда не бывавшие даже в райцентре, ребята с окраин, вообще не говорившие по-русски) несколько студентов «нашли друг-друга» — было о чем поговорить кроме обычного армейского дискурса. Никого из них в России нет. Один там же в армии и погиб. Другие — Олег Калганов – в Австралии, врач; Женя Гладилин – профессор в Германии, химик. Юра Липницкий – в Израиле и, кажется, неутомимо строит свои бизнесы развлечений (надо всё-таки встретиться, когда Израиль откроется).
Я работаю 30 лет и все 30 лет наблюдаю исход менеджеров и бизнесменов. В 90е ручеек был тонким – больше по счастливой случайности или замуж. В нулевые в Россию ехало намного больше русскоязычных потомков эмигрантов, чем ехало из России эмигрантов новых. В десятые потомков старых эмигрантов почти всех сдуло обратно, а поток эмигрантов новых стал похож на сход лавины. 99% уезжали не потому, что что-то натворили. 50% уезжали не потому, что были оппозиционерами.
Мы с женой всегда радовались тому, как много у нас друзей. 20 лет назад на мысль об отъезде главный ответ был «ты что, а как же наши друзья?». Потом «ты что, у нас здесь всё еще много друзей». Сегодня у нас в России еще есть две-три семьи друзей; у одних дети уезжают (и с нами советуются), другие сами думают уехать (у детей гражданство США уже есть), но всё не решатся; третьи никуда не поедут, но там особый случай: Таруса, православие, корни – внутренняя эмиграция по полной. Еще одни сдались (слишком стары), но продав бабушкину квартиру отправили ребенка в Канаду – поучилась, вышла замуж, осталась, не приезжает. Наши друзья, наши партнеры по шашлыкам, дням рождения, Новым Годам на нашей даче, поездкам на море, по горю и по радости – в Нью-Йорке, в Бостоне, в Майами, в Тель-Авиве, в Иерусалиме, в Маале-Адумим, в Берлине, во Франкфурте, в Дюссельдорфе, на Кипре, в Таллине, в Риге, в Париже, в Амстердаме, под Барселоной, в Тоскане, в Риме, в Киеве, и конечно в Лондоне, в Лондоне, в Лондоне. Среди них врачи, психотерапевты, биологи, программисты, литераторы, переводчики, финансисты, математики, физики, химики, социологи, банкиры, искусствоведы, художники, конструкторы…
Моя сестра с мужем живет во Франкфурте – она врач. Мои дети живут в Израиле и Великобритании – они врачи и ученые. Брат моей жены со своей женой живут в Париже – он переводчик и поэт, она – социолог, работающий в Сорбонне. Их дети считают Париж родным городом: «Мы Москву не помним».
Я был свидетелем короткой дискуссии (дело было лет 5 назад). Один иностранец (он потом уехал из России) сказал: «The country is bleeding». (Страна кровоточит) Оппонент (он не уехал, но много времени проводит у себя на вилле в Северной Италии в перерывах между важной работой в России) парировал: «It’s just pus oozing». (Это просто сочится гной). (Узнаю Соловьева - А.Н.)"
Андрей Мовчан
Путинизм - это трупный яд.