Когда приходит счастье
В самом начале весны 1978 года в отдел писем редакции пришла ничем не примечательная девушка. Сразу была видно, что на Крайнем Севере она совсем недавно: одета была в обыкновенное «материковское» драповое пальто с цигейковым воротником, на ногах - войлочные «чуни», так презрительно именовали норильские модницы войлочные сапожки на замочках, теплые, но быстро теряющие форму. На голове - бабский пуховый платок – в такие здесь кутали только малышей, когда по утрам тащили их в санках - войлочных кибитках в детские сады. Это для школьников объявляли «актировку» - при сильном морозе и ветре они дома отсиживались, а дошколят – в детский сад. Ибо молодые мамашки составляли основную рабочую силу в мощнейшем управлении торговли Норильского горно-металлургического комбината, обеспечивающего жизнь городу. Пока девушка поднималась к нам по лестнице на четвертый этаж, иней, осевший на пуховом платке, бровях и ресницах, смешался со слезами, которые текли по лицу. Наша добросердечная завотделом писем Галина Ивановна Касабова толком ничего не смогла от нее добиться, кроме того, что приехала она из Таганрога, где остались дети, которых ей не отдают. Вопрос «Почему?» вызывал новые слезы. Понятно, что у завотделом загруженность поболе, чем у рядового корреспондента, потому Татьяну, так звали девушку, ко мне отправили. Мол, твоя землячка, ты и разбирайся.
…Такое огромное горе причинили Татьяне родители. Конечно же, они хотели дочери добра, хотели уберечь ее от несерьезного поступка. А он заключался в том, что в 21 год, будучи не замужем, она решила усыновить двоих детей – брата с сестрой, которых забрали у пьющих родителей. И ей как сотруднику детского дома их бы и отдали, но ее родители категорически против. Припугнули дочь, что объявят ее сумасшедшей и отправят в психушку. Мол, родным папе с мамой поверят больше. Скажу честно – я сразу в душе встала на сторону родителей. Смотрела на эту дуреху – без образования, без нормальной профессии, без собственного жилья - и думала: каких тебе детей, ты сама себя до ума довести не смогла. Работала при кухне в таганрогском детском доме, прикипела к малышам, они на ее глазах подросли. И ведь те к ней тоже прикипели. А она и себе, и им вбила в голову, что у них может получиться семья. Как по мне, так лучше – детский дом.
В общем, я эту Татьяну кое-как успокоила, пообещала помочь на работу устроиться, а там – комнату в общежитии получить. Тогда и о детях можно поговорить. В советские времена это для журналиста вообще не вопрос: руководители, в большинстве своем, были люди отзывчивые, у двоих не прошло, третьего на жалость пробили. Вскоре наша Татьяна вышла на работу, да не посудомойкой в детский сад, а на агломерационную фабрику, где зарплата приличная. Девушка она крепкая, справлялась, да еще активисткой стала. Мне постоянно отчитывалась, как живет, как идет к цели – забрать детей. Честно говоря, я была уверена, что пожив интересной взрослой и самостоятельной жизнью, без родительской опеки, она о детях забудет. Так нет: она им письма писала, они - ей, да еще рисунки слали, какими-то своими секретами делились, которые даже от меня скрывала. Пока вся эта история продолжалась, у меня сын родился. И так сложились обстоятельства, что Новый год мы с ним встречали в Ростове. Обрадовавшись теплой зиме, ринулась гулять на свежем воздухе и загремели с бронхитом в детскую больницу на Каменке. На процедуры ходила мимо бокса, где почему-то все время в одиночестве лежал в кроватке туго спелёнатый малыш, причем ни разу не видела, чтобы он плакал. Спросила у медсестры, где его мама.
- Отказник, - бросила медсестра. – Да такой хороший, здоровый. Андрюшей зовут.
После этого каждый раз перед окном бокса останавливалась, смотрела на брошенного Андрюшку. О Татьяне я тогда даже не вспомнила, просто очень захотелось забрать мальчишку из этого бокса, где он один, и куда никто, кроме медсестры и доктора, не заходит. И на руки никто не берет – «чтобы не привыкал». Позвонила бездетной подруге, живущей в полном достатке. И квартира, и карьера с соответствующей зарплатой, и муж не был бы против. Обещала подумать, да так и не решилась. А меня врачи отговорили: «У вас свои будут, а этого заберут. Сколько людей обделены таким счастьем». Вернулась в Норильск, и на второй день в редакцию Татьяна заявилась. Мол, она все выполнила, что я предложила, пора действовать. Стараясь не думать о последствиях, я позволила ей втянуть меня в эту авантюру. Начали писать письма в органы опеки, прикладывать справки о заработной плате, характеристики с места работы, давать подтверждение, что девушка стоит на очереди на жилье, а если усыновит детей, то сразу получит квартиру. И самое важное и трудное - писала письма родителям Татьяны, убеждая в том, что она не отступит, а их непонимание вредит всем – и им самим, и дочери, и детям, которые живут в детском доме и мечтают о маме. Под нашим напором дрогнула опека, дрогнули родители Татьяны. Правда, все бюрократические процедуры тянулись почти весь следующий год, и только в декабре восьмидесятого Татьяна привезла сына и дочь в Норильск в двухкомнатную хрущевку. Настоящие сосны тогда в городе были страшным дефицитом, но на аглофабрике профком постарался и выделил новоиспеченной семье полутораметровую сосну. Я пришла к ним вечером 31 декабря. В зале тепло, тихо, горят огоньки – детвора увешала ими весь периметр по потолку, абажур. Горела и елка – она же сосна, вся в новых игрушках – тоже подарок профкома. Татьяна с детворой сидели напротив меня обнявшись, прижавшись друг к другу. Они были такие счастливые, что даже телевизор не хотели включать. Говорили между собой, не перебивая, а дополняя друг друга. А я думала: «У каждого человека обязательно должна быть такая счастливая новогодняя ночь, когда исполняются самые заветные его желания, которые другим людям кажутся просто сумасшествием».
Татьяна с выросшими детьми еще несколько раз приезжала ко мне в Ростов, и я видела, что не мама опекает детей, а они - ее.
- Дай чаю остыть, вечно ты горячий пьешь, - отодвинула от нее дымящуюся чашку дочка. А сын, как своей, объяснил, у мамы проблемы с желудком и ей нельзя кипяток.
…А моя бездетная подруга так и живет одна. В достатке.
…Такое огромное горе причинили Татьяне родители. Конечно же, они хотели дочери добра, хотели уберечь ее от несерьезного поступка. А он заключался в том, что в 21 год, будучи не замужем, она решила усыновить двоих детей – брата с сестрой, которых забрали у пьющих родителей. И ей как сотруднику детского дома их бы и отдали, но ее родители категорически против. Припугнули дочь, что объявят ее сумасшедшей и отправят в психушку. Мол, родным папе с мамой поверят больше. Скажу честно – я сразу в душе встала на сторону родителей. Смотрела на эту дуреху – без образования, без нормальной профессии, без собственного жилья - и думала: каких тебе детей, ты сама себя до ума довести не смогла. Работала при кухне в таганрогском детском доме, прикипела к малышам, они на ее глазах подросли. И ведь те к ней тоже прикипели. А она и себе, и им вбила в голову, что у них может получиться семья. Как по мне, так лучше – детский дом.
В общем, я эту Татьяну кое-как успокоила, пообещала помочь на работу устроиться, а там – комнату в общежитии получить. Тогда и о детях можно поговорить. В советские времена это для журналиста вообще не вопрос: руководители, в большинстве своем, были люди отзывчивые, у двоих не прошло, третьего на жалость пробили. Вскоре наша Татьяна вышла на работу, да не посудомойкой в детский сад, а на агломерационную фабрику, где зарплата приличная. Девушка она крепкая, справлялась, да еще активисткой стала. Мне постоянно отчитывалась, как живет, как идет к цели – забрать детей. Честно говоря, я была уверена, что пожив интересной взрослой и самостоятельной жизнью, без родительской опеки, она о детях забудет. Так нет: она им письма писала, они - ей, да еще рисунки слали, какими-то своими секретами делились, которые даже от меня скрывала. Пока вся эта история продолжалась, у меня сын родился. И так сложились обстоятельства, что Новый год мы с ним встречали в Ростове. Обрадовавшись теплой зиме, ринулась гулять на свежем воздухе и загремели с бронхитом в детскую больницу на Каменке. На процедуры ходила мимо бокса, где почему-то все время в одиночестве лежал в кроватке туго спелёнатый малыш, причем ни разу не видела, чтобы он плакал. Спросила у медсестры, где его мама.
- Отказник, - бросила медсестра. – Да такой хороший, здоровый. Андрюшей зовут.
После этого каждый раз перед окном бокса останавливалась, смотрела на брошенного Андрюшку. О Татьяне я тогда даже не вспомнила, просто очень захотелось забрать мальчишку из этого бокса, где он один, и куда никто, кроме медсестры и доктора, не заходит. И на руки никто не берет – «чтобы не привыкал». Позвонила бездетной подруге, живущей в полном достатке. И квартира, и карьера с соответствующей зарплатой, и муж не был бы против. Обещала подумать, да так и не решилась. А меня врачи отговорили: «У вас свои будут, а этого заберут. Сколько людей обделены таким счастьем». Вернулась в Норильск, и на второй день в редакцию Татьяна заявилась. Мол, она все выполнила, что я предложила, пора действовать. Стараясь не думать о последствиях, я позволила ей втянуть меня в эту авантюру. Начали писать письма в органы опеки, прикладывать справки о заработной плате, характеристики с места работы, давать подтверждение, что девушка стоит на очереди на жилье, а если усыновит детей, то сразу получит квартиру. И самое важное и трудное - писала письма родителям Татьяны, убеждая в том, что она не отступит, а их непонимание вредит всем – и им самим, и дочери, и детям, которые живут в детском доме и мечтают о маме. Под нашим напором дрогнула опека, дрогнули родители Татьяны. Правда, все бюрократические процедуры тянулись почти весь следующий год, и только в декабре восьмидесятого Татьяна привезла сына и дочь в Норильск в двухкомнатную хрущевку. Настоящие сосны тогда в городе были страшным дефицитом, но на аглофабрике профком постарался и выделил новоиспеченной семье полутораметровую сосну. Я пришла к ним вечером 31 декабря. В зале тепло, тихо, горят огоньки – детвора увешала ими весь периметр по потолку, абажур. Горела и елка – она же сосна, вся в новых игрушках – тоже подарок профкома. Татьяна с детворой сидели напротив меня обнявшись, прижавшись друг к другу. Они были такие счастливые, что даже телевизор не хотели включать. Говорили между собой, не перебивая, а дополняя друг друга. А я думала: «У каждого человека обязательно должна быть такая счастливая новогодняя ночь, когда исполняются самые заветные его желания, которые другим людям кажутся просто сумасшествием».
Татьяна с выросшими детьми еще несколько раз приезжала ко мне в Ростов, и я видела, что не мама опекает детей, а они - ее.
- Дай чаю остыть, вечно ты горячий пьешь, - отодвинула от нее дымящуюся чашку дочка. А сын, как своей, объяснил, у мамы проблемы с желудком и ей нельзя кипяток.
…А моя бездетная подруга так и живет одна. В достатке.