«Я совсем даже не блатной». Андрей Ургант — о Высоцком, Барышникове и самогоне

Актер Андрей Ургант рассказал в программе RTVI «Легенда», как выбрал профессию, почему «бесился» из-за разговоров о знаменитых родителях и за что благодарен Советскому Союзу.

Об актерской профессии

В этой профессии нет ничего клинического, это не болезнь.

Вот все эти истории «я вжился в роль» или «как вы так быстро вживаетесь в роль, вам же надо потом выключаться?»… Никто никуда не вживается.

Я не первый раз это говорю и буду повторять бесконечно: ну как можно вживаться в роль? Тогда я задушу артистку Сидорову, она играет Дездемону, а я играю Отелло, а у нее четверо детей. Ну как? Я не могу ее задушить.

Нельзя вживаться. Это игра, это шутка.

О роли родителей в его жизни

Конечно, родители сыграли определяющую и решающую роль. Иногда спрашивают, почему я выбрал такую профессию, такую работу. Да кто же я? Я ничего не выбирал, все Господь выбрал.

Я родился в семье в актерской, и было бы странно, если бы я не захотел бы попробовать. Но и помимо родителей — я всегда в школе делал всякие художественно-самодеятельные спектакли, выступал, сочинял, придумывал, писал поздравления для наших учителей.

Об Андрее Миронове

Ну конечно, он бывал в нашем доме много раз.

А я его вспоминаю, потому что он такой эталонный артист. Вот он выходил на сцену — и все, и не надо было ничего объяснять, кто здесь артист, а кто здесь не артист.

Даже не очень удачные какие-то его работы (а они, конечно, были), не очень интересные фильмы с его участием, какие-то дежурные, проходные, — все равно от него глаз не отвести. Ну, вот так вот его природа одарила таким обаянием необыкновенным.

Есть такие артисты — когда их снимают, то, что профессионалы называют «любит камера», вот любит камера. Андрея Александровича Миронова камера любила, [Евгения] Леонова любила, [Евгения] Евстигнеева камера очень любила.

Андрюшу Краско, царство небесное, камера очень любила. Он мог быть любой, все равно какой: готов к съемкам, не готов, усталый, не усталый — все равно. Вот его снимаешь — все равно он на месте.

О Михаиле Ефремове

Дай бог ему здоровья и скорейшего освобождения, потому что он уже заплатил дорогую цену за то чудовищное преступление, которое он совершил. Наша дружба с ним не прекратилась. Еще бы! А почему я должен бросать его, если с ним случилась беда? Бросить легче всего.

Мы переписываемся. И Сергей Гармаш с ним переписывается и навещает его. Он в хорошем состоянии находится, он занимается творчеством, ставит спектакли. Он снял документальный фильм какой-то (а может быть, игровой, я точно не знаю), который даже на фестиваль съездил.

И по тому, как он отвечает в письмах, я чувствую, что он настроен жить, а не складывает руки, несмотря на тот ужас, который с ним произошел. Я думаю, что в эти моменты вот так вот надо успокоиться и посмотреть на себя со стороны и понять, что нет, не все заканчивается. Даже со смертью человека не все заканчивается, а у некоторых только с этого и начинается.

О Владимире Высоцком

Мы с Владимиром Семеновичем Высоцким ездили купаться в Дюны.

Мы купаемся-купаемся, подходят две девушки… Он куда-то убежал, то ли купаться, то ли еще куда-то. И подходят две девушки и говорят: «Скажите, пожалуйста, это мы правильно узнали?» Я говорю: «Правильно». Они говорят: «Это же артист Дьячков?» Я говорю: «Ну, не совсем, но тоже, в общем, артист». Они были чем-то похожи. Был такой артист в Ленинграде Дьячков. Кстати, приличный артист.

Но вообще, конечно, Владимир Семенович был узнаваем, и народ его любил (…) Он все время сидел у нас в гостях дома, и с Мариной, вместе со своей женой, они пили чай. И он все время пел всякие разные песни.

Утром меня спрашивают соседи, говорят: «Откуда у тебя новые записи Высоцкого?» Я говорю: «Да не записи — он сам здесь сидел вчера пел». А мне: «Как?! И ты не записал, не нажал на магнитофон?! Ты дурак!» Я говорю: «Как-то не пришло в голову».

Мне казалось, что он будет вечно жить.

О Михаиле Барышникове

Мы с Мишкой очень дружили, он часто бывал в нашем доме. Он научил меня есть сыр с вареньем.

Мы с ним сидели, выпили по рюмочке коньяку. Он полетел в Канаду на гастроли, а я поехал в Сыктывкар работать в стройотряд, тогда мы отбывали трудовую повинность после I курса института.

Короче говоря, приезжаю, и кто-то говорит: «Ну что, твой знакомый Михаил Барышников остался за рубежом!» А он сразу туда приехал и исчез, сразу попросил политического убежища. Я тонкостей не знаю и знать не хочу.

Я говорю: «Как?! Не может такого быть! Спорим на бутылку коньяка!». И проиграл я. Потому что все, предатель Родины — ну, тогда это было так квалифицировано.

Потом, много лет спустя, наш президент приглашал Барышникова вернуться, приглашал его хотя бы приехать на гастроли. Волею своей власти он мог. Но почему-то Барышников не поехал.

Он рижанин, он в Ригу приезжал. И, когда он приехал в Ригу, мы с ним увиделись (…) Потом сын попросил меня, чтобы я их познакомил. Я их познакомил, они общались очень долго, остались очень довольны друг другом.

Да, это такой великий артист. Но он выбрал такой путь, он уехал. Конечно, он не достиг бы такой широкой известности, не став гражданином мира. Он и так был гражданином мира, но Советский Союз не давал возможности ему сделать свою школу.

Я не считал его ни врагом, ни предателем, конечно же. С какого перепугу? Я его видел на сцене, вот что мне повезло, и это забыть невозможно, потому что он так танцевал, как будто разговаривал.

О Советском Союзе

С очень радостными [чувствами] и с огромной благодарностью я вспоминаю Советский Союз, потому что ничего плохого, кроме хорошего, Советский Союз мне не сделал. Я получил блистательное образование. Да, это было политизированное образование, да, я наизусть до сих пор помню всех членов политбюро ЦК КПСС, так же как и всех, ну первых 20 космонавтов, я тоже помню это все наизусть.

Невероятная гордость. Когда Валера Харламов и Фетисов, когда они стояли и звучал гимн Советского Союза (…) А мы все плакали от счастья, когда они победили. Вот так я вспоминаю Советский Союз.

Хотя было все: расстрел рабочих в Новочеркасске, это уже при Хрущеве, уже Сталина не было. Все это было. Мы об этом ничего не знали. Про взрыв в Чернобыле мы узнали через месяц после взрыва.

Мы не знали и до сих пор не знаем о том, а первым ли был Гагарин, а не погибло ли там еще человека четыре перед этим. Что, мы об этом знали? А я полагаю, что что-то такое было.

Иногда об этом не нужно знать.

О самогоноварении

У меня тоже был, когда были сложности со спиртным, был дома самогонный аппарат. А когда перестали быть сложности в магазине со спиртным, я перестал гнать самогон.

Во-первых, я не на продажу его гнал, поэтому я не боялся, что меня в тюрьму посадят.

А сейчас самогонные аппараты (если профессионалы понимают, о чем я говорю) продаются во всех больших супермаркетах и магазинах, причем отличного качества, с приборами, со стрелками. Ну, для меня это всегда было не изготовление спиртного, а некая игра: я в это время был самогонщиком.

О разговорах про то, что обязан популярностью своей матери

Я бесился по этому поводу. «Ну понятно, Ургант, конечно, он поступил, естественно [в театральный вуз]»

Пока меня не разозлил один мой будущий коллега и тоже артист, который не сразу поступил. Я ему сказал: «Да, я родился в семье заслуженной артистки (на тот момент). А ты родился на помойке — вот на помойке и сиди!»

Ну, потому что он меня довел вот этими разговорами по поводу того, что я блатной. А я совсем даже не блатной: я все это выстрадал, дико волновался [во время поступления] и даже маме не сообщил.

Конечно, невольно публика сравнивает, говорит: «Ну понятно, актерский сынок, у всех у них, у артистов, так…» Почему-то потомственный сталевар — это было почетно в нашей стране, а потомственный артист — это как-то не приветствовалось. Поймите только одно, друзья: ну как, если у тебя это не получается, если ты плохой артист — это наказание на всю жизнь.

О том, почему взял фамилию матери

Потому что [Милиндер -] это еврейская фамилия. Мы решили, что она может помешать моему карьерному росту. Ну это не приветствовалось.

Потом, я был бы Милиндер, мой сын был бы Милиндер (…) Ну, и программа тогда бы у Вани называлась «Вечерний Милиндер»… Смешно? А «Вечерний Ургант» — черт знает что такое!

Говорят: «Это еврейская фамилия?». Я говорю: «Нет, шведская». А то и эстонская, а потом выяснили, что шведская.

Наверное, [папе] было обидно, может быть. Но я подумал, что, папа, надо было раньше думать и не уходить от мамы. А он, собственно, не уходил, это она от него ушла. Он провинился, а она ему не простила и ушла.

О том, мог ли взять Иван Ургант фамилию матери

Нет, он бы не взял. Лера была удивительная… Валерия Ивановна, его мама, была удивительная женщина и потрясающая актриса.

Но я думаю, что он бы взял фамилию бабушки. Здесь даже я не имею значения, потому что у них были особые отношения с бабушкой, очень доверительные, очень близкие.

Я как-то по этому поводу тоже шутил, я говорил: у меня была великая бабушка, у меня теперь гиперизвестный и успешный сын,

так что мне практически ничего делать не надо. Я только между бабушкой и сыном, все, сижу и отдыхаю, курю. Но это и так, и не так одновременно.