«Натта Конышева не задумывалась над тем, чтобы войти в историю»
Натта Конышева (1935-2022) — художница, чье творчество стоит особняком даже в рамках неофициального искусства. Участница знаменитой «Бульдозерной выставки», она мало ориентировалась на групповые вкусы. Ее отличал нонконформизм во всем: не только в работе — а она создавала яркие, гротескные полотна, на которых реальность была густо приправлена воображением — но и во взглядах. Ее даже называли чудаковатой — впрочем, лишь потому, что ей самой хотелось создать подобное впечатление, считает коллекционер Сергей Трофименко, обладатель крупнейшего частного собрания ее работ. «Культуромания» поговорила с ним о жизни и наследии художницы, которой в этом году исполнилось бы 90 лет.
— Когда вы начали собирать работы Натты Конышевой?
— Можно сказать, Натта досталась мне по наследству. Я помню ее картины у нас дома с 13-14 лет. Моя мама была знакома с ней с начала 1960-х и собрала небольшую коллекцию ее работ — 10-12 картин. Кроме того, она привила интерес к ее творчеству своим знакомым и подругам. В 1996 году мама умерла, и я начал заниматься ее делами: так ко мне попали работы Натты. Одно время я пытался помогать ей как арт-дилер, но потом понял, что это бесполезно. Договариваешься с Наттой об определенной цене, а потом она отдает картину за копейки. Сам, кстати, я не мог у нее ничего купить: она соглашалась только подарить. Поэтому приходилось приобретать через подставных лиц — приводить в мастерскую своих знакомых. Затем произошла следующая история: галерея «Семь гвоздей» — ныне уже не существующая — забрала у Натты больше 200 работ, пообещав выпустить альбом. Прошел год, альбома так и не было. Я понял, что дело принимает неприятный оборот, и вмешался. В итоге сам выпустил каталог приличным тиражом и в счет него изъял ее работы. Таким образом, я стал обладателем серьезной коллекции произведений Натты. Сейчас у меня 362 работы: это самая большая частная коллекция ее произведений. Часть вещей висит у меня дома, периодически меняю экспозицию. Раньше любовался на ранние произведения, выполненные в реалистическом ключе: самая ранняя работа в моей коллекции датируется 1952 годом. А недавно повесил портреты мамы, бабушки — у меня много портретов членов семьи, написанных Наттой. У меня есть портрет моей второй супруги Леночки, написанный на створке старой тяжелой двери. Натта могла работать на чем угодно! И она приволокла его к нам на Ферсмана на метро из своей мастерской в Серебряническом переулке. Позвонила в дверь и сказала: «Лена, вот тебе подарок». На выставки я пока этот портрет не даю.
— Натта была довольно эксцентричной?
— Она хотела такой казаться — косила под дурочку, хотя на самом деле была очень умной. А в юности — еще и настоящей красавицей: посмотрите ее старые фотографии. Просто ей нравился «сумасшедший» образ. Всегда ходила в кедах, бейсболке, в каком-нибудь отрепье: ее было видно издалека. А после ее смерти выяснилось, что она была довольно обеспеченной женщиной — всю жизнь копила и смогла отложить внушительную сумму денег. При этом объездила почти весь мир: находила знакомых в самых разных странах, от Франции до Камеруна, приезжала и расплачивалась за гостеприимство картинами. Привозила домой диковинные вещицы, приобретенные на местных барахолках — куклы, статуэтки, графины, чучела животных: помню в ее мастерской пыльного лебедя, обгрызенного крысами. Этими странными предметами были заставлены все поверхности — от столов до подоконников. А пол — застлан старыми коврами. На самом деле, интерьер был очень стильный: к сожалению, после смерти Натты мастерскую передали другим людям, и все пропало. Еще при жизни Натты я задумывался о создании ее фонда, однако с ней, как и с ее сыном Кириллом сложно было обсуждать практические вопросы. А так, возможно, удалось бы сохранить интерьер: хотя бы одну комнату. Это было особенное место, я не раз водил туда иностранцев с экскурсиями. Спрашивал: хотите попасть на Монмартр столетней давности? После ухода Натты мастерская сохранилась только на фото и видео. В частности, ее можно увидеть в документальном фильме Ольги Домовцевой «Натта», премьера которого прошла в прошлом сентябре. Я тоже поучаствовал в съемках: рассказал о картинах из своей коллекции и о самой Натте.
— Натта Конышева нередко изображала гротескных богемных персонажей. Ей была близка эта яркая, пестрая публика?
— Она всегда писала человека в окружении его обстановки. У меня есть портрет моей партнерши американки Аннет. Помню, как заказал его Натте, и та пришла домой к Аннет, осмотрелась и начала работать. Вдруг к Аннет заглянул ее приятель: в итоге он тоже попал на портрет. А потом Натта спросила: «Кто там шумит?» Аннет, жившая в то время с соседкой, ответила: «Это пришла Хайди, моя соседка, ей будут сейчас делать массаж». Натта попросила взглянуть. Аннет возразила: «Она же голая!» Но Натта настояла на своем и в итоге добавила на портрет Хайди. Кстати, Натта любила писать «обнаженку». При этом как художник она умела заглянуть в душу человека и показать его скрытые чувства: поэтому некоторые отказывались от готовых портретов. Людям хочется выглядеть так, как они себя представляют: лишь немногие готовы увидеть свое ничем не закамуфлированное внутреннее «я». У Натты как у художника был острый взгляд. Впоследствии я купил несколько «отказных» портретов. А один не могу найти до сих пор. У меня есть близкий приятель Гоша, с которым мы дружим со школы: сейчас он известный дилер, торгует картинами великих мастеров, вроде Гойи — в общем, художниками другой ценовой категории. Его маму, Дору Самуиловну, я тоже знал со школьных лет, и на 90-летие решил подарить ей портрет. Заказал, естественно, Натте. Сохранился подмалевок этого портрета — совершенно гениальный, однако сам портрет бесследно исчез. Во время работы над портретом Гоша начал давать Натте советы, предлагал что-то поправить. И в один прекрасный день, пока Гоши не было дома, Натта взяла картину и исчезла. В итоге портрет словно растворился в воздухе — никаких следов. Если он однажды всплывет, обязательно его куплю. Кстати, денег Натта с меня не взяла, хотя я выступал заказчиком. Но обиделась.
— Как она обычно работала?
— Никогда не расставалась с карандашом, рисовала буквально на всем — на салфетках, обрывках обоев. Часто выезжала на пленэры. Правда, другие художники ее не любили. У нее был своеобразный характер: могла сказать человеку в лицо, что он бездарь. Поэтому ее неохотно приглашали на выезды художников — например, в Суздаль. В целом, она держалась обособлено и не любила коллективизм. Хотя некоторые к ней относились хорошо и очень помогли, когда она ушла — например, Вера Ельницкая.
— А как у вас складывались отношения с Наттой?
— Не могу сказать, что мы постоянно перезванивались — она это не очень любила. Но раз в месяц я бывал у нее в мастерской: в частности, как уже говорил, водил экскурсии, это было намоленное место. Вообще о Натте у меня исключительно теплые воспоминания, иначе бы я не организовал ей похороны на Ваганьковском кладбище. Сын собирался похоронить ее за МКАДом, но я помог пробить место на Ваганьковском, хотя это было непросто. Оплатил колумбарий, сделал красивый портрет. Кирилл потом все возместил: он в этом плане молодец, порядочный человек.
— Насколько я знаю, вы делали ее выставки?
— Да, несколько выставок прошло в ЦДХ, который тогда возглавлял Василий Бычков. Еще были выставки в Государственном институте искусствознания, в разных московских галереях, в Тарусе.
— Натта любила внимание публики?
— Выставки ей очень нравились. У меня есть фотография Натты, сделанная в ЦДХ: она всегда приносила с собой кисти и краски — любила дописывать картины, даже когда они висели в экспозиции. Еще ей нравилась ковровая развеска — когда картины висят сплошняком. Сейчас так уже не делают — работам все-таки нужен воздух — но она предпочитала именно этот старомодный способ. В общем, свои выставки она ценила. Но при этом сама никогда не выступала: толкала меня в бок, чтобы я произнес речь. Многие художники любят говорить о себе, порой даже слишком: творческому человеку приятно внимание публики. Но она не делала из этого культа.
— Сколько работ она создала за свою жизнь?
— Этого никто не знает. Некоторые говорят о 30 тысячах, но я думаю, это преувеличение. Думаю, можно говорить примерно о трех тысячах.
— В основном, они рассеяны по частным коллекциям?
— Да, в небольших количествах: 25 работ, 15 работ — примерно такой порядок. Два художника — Федор Додонов и Хайк Симонян, представители молодого поколения коллекционеров — недавно приобрели ее работы по четыре-пять тысяч евро, а они «продвинутые» ребята. Так что ее творчество становится все более востребованным.
— В этом году исполняется 90 лет со дня рождения Натты. Планируете какие-то выставки, издание книг?
— Что-нибудь обязательно придумаем. Кстати, у Натты много рисунков: можно выпустить отдельный альбом. У меня несколько мешков ее набросков: точнее, они не мои, а Кирилла. Я понимал, что все оставленное в мастерской погибнет, поэтому отвез их на склад, но сам на них не претендую. Однако заниматься ими надо серьезно, в одиночку не справлюсь — нужно привлекать специалистов к работе с ее наследием.
— Натта никогда не думала о том, что станет с ее картинами, не мечтала о музее?
— Абсолютно нет. Натта не задумывалась над тем, чтобы войти в историю, и тем более не прикладывала к этому никаких усилий. Она была совершенно лишена тщеславия.
Ксения Воротынцева
Фото: предоставлено Сергеем Трофименко