ИНТЕРВЬЮ: Религиовед, эксперт Международного института гуманитарно-политических исследований к.ф.н. МИХАИЛ ЖЕРЕБЯТЬЕВ о выходе из правовой ловушки со Свидетелями Иеговы в РФ. Часть третья
Часть первая – ЗДЕСЬ…
Часть вторая – ЗДЕСЬ…
Портал ”Сredo.Press”: Выход итоговой части нашего интервью о ситуации со Свидетелями Иеговы (СИ) в России затянулся. После известных событий в Сургуте мы решили взять тайм-аут, чтобы посмотреть, как столь чудовищное происшествие повлияет на изменение общей ситуации со СИ. Тогда же пришло понимание, что стоит дождаться выхода документа Верховного суда о правоприменительной практике, чтобы также посмотреть на реакцию на происходящее одной из высших судебных инстанций. Мы остановились на «социологических» гипотезах, которые могут отрабатываться силовиками через запрет деятельности СИ по причине объявления всех их структур экстремистскими организациями. Какие же это гипотезы?
Михаил Жеребятьев: Для нынешней власти едва ли ни ключевой политико-управленческий вопрос – сохранение в руках государства монополии на насилие. Об этом сегодня говорят без всяких обиняков – и облеченные властью персоны, и штатные пропагандисты-аналитики, и представители огосударствленных СМИ. В позднесоветское время (начиная с правления Хрущёва) такой темы в публичном дискурсе применительно к внутренней повестке не существовало вообще, что корреспондировалось со сменой идеологической вывески: диктатура пролетариата уступила место так называемому «общенародному государству». Негласное табу продержалось вплоть до Перестройки. 50-60-е выдались более беспокойными, с начала 70-х кривая несанционированного государством насилия поползла вниз и таким положение оставалось вплоть до второй половины 80-х. Я говорю о таком специфическом насилии как уличные расправы (самосуды) с участием толпы, а не о бытовых потасовках «стенка на стенку» с участием малых и даже больших групп. Более известны они под двумя названиями, заимствованным из американской социальной практики — «суд Линча» и русским – «погром». В понимании нынешней власти, это потенциально самый дестабилизирующий момент. Несанкционированные государством расправы способны обернуться совершенно непредсказуемыми последствиями для кого угодно, в том числе для самой власти, и затушить такой пожар будет не так-то просто.
Последствий властных призывов к насилию как раз совершенно не понимали в царской России, государственная политика стравливания являлась нормой. Но в XIX веке схожим образом поступали власти практически любой страны; ситуация в Европе начала меняться только в последней трети позапрошлого столетия. Сейчас считается, что лучше создавать условия, не допускающие самой возможности такого насилия. Этим объясняются жёсткие ограничения, введённые в России уже в путинскую эру на скопления людей возле административных зданий региональной и вообще в каком-либо месте практически уже по любому поводу. Этими же соображениями, на мой взгляд, объясняется охлаждение интереса Кремля к молодежным провластным движениям. Им, если помните, в первый президентский срок Путина отводилась роль образцовых демонстраторов патриотизма (что в официальном нарративе равнозначно полной лояльности) или «передового отряда» государственников «новой формации».
Опасения власти о выходе ситуации из-под контроля не совсем уж беспочвенны. Саратовская история — самый свежий пример.
Учитывая слабую структурированность нынешнего российского общества, а вместе с ней реальную бедность социального и политического ландшафта, ждать власти ничего хорошего не приходится. Организации ГОНГО-типа хороши лишь для санкционированных свыше демонстраций народного единства, тогда как для действительного снятия социальной напряжённости требуется принципиально иной инструментарий. В его основе лежит принцип социальной саморегуляции, который предполагает подлинное взаимодействие сторон в поисках выхода из кризисов через диалог, взаимные компромиссы, легитимные способы смены власти (персон и партий во власти) без сокрушения общественных и государственных основ, ну и погашение спорадических вспышек недовольства, переходящего в безрассудный гнев. Это тот базовый набор социальных амортизаторов, которых в сегодняшней России, увы, нет. Любое же стигматизирование на государственном уровне определённых сообществ потенциально чревато вспышками гнева по отношению к ним.
Поэтому власть стремится проверить, как должно и как может выглядеть информационное сопровождение державной стигматизации, чтобы, с одной стороны, донести посыл до сведения населения («так поступать, а то и вовсе даже думать, нельзя!»), с другой, что не менее важно, — не вызвать шквал расправ над зачисляемыми в категорию «тех, кто мешает жить».
— И какой роль в этом власть отводит СМИ?
— После признания экстремистскими организаций СИ количество сообщений о этой конфессии в огосударствленных федеральных медиа, прежде всего, на ТВ, стало уменьшаться, а в последнее время такие сообщения оттуда вообще исчезли. Вместе с тем, в общем информационном потоке они (с разными способами подачи) всё же проходят, чаще всего в контексте уголовных дел, возбуждаемых повсеместно по всей России. Наблюдаемое укладывается в нехитрую формулу: степень умолчания оказывается прямо пропорциональной увеличению числа заводимых на СИ уголовных дел.
Вторая гипотеза связана с проверкой доверия населения к преподносимой ему официальной версии стигматизации. Если уж совсем грубо, изучение степени готовности сдавать. Конечно, я могу судить об этом со стороны по внешним признакам, но мне представляется, что, несмотря на, может, и не слишком тёплые чувства обычных секулярных россиян к СИ, повального доносительства не наблюдается. Приходилось встречать публикуемые провинциальными СМИ призывы некоторых местных руководителей силовых ведомств сообщать им сведения о СИ. Но, опять же, о новых «героях-павликах морозовых» силовики не сообщают.
— Наверное, все заняты проблемами выживания, и на этом фоне всё остальное становится уже малосущественным…
— Больше того, на фоне урезания и без того минимального набора социальных гарантий, идентичности, производные от формально вроде бы высоких статусов («мы –православные, а они – сектанты» (да ещё с добавлением разных эпитетов)), перестают быть актуальными для массового сознания и на их месте образуются провалы. Уж не знаю, на это ли рассчитывали, эту ли гипотезу хотели проверять…
— Как повлияло «прикосновение» к теме Верховного суда уже после вынесенного решения о запрете СИ, которое воспоследовало за репликой президента о СИ, произнесённой под занавес прошлого года в кругу правозащитников? — Ровным счётом никак, никакого «прикосновения» не было, название появившегося летом документа — «Обзор судебной практики по делам об административных правонарушениях, предусмотренных статьей 5.26 «Нарушение законодательства о свободе совести, свободе вероисповедания и о религиозных объединениях» Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях». То есть это вообще не об уголовных делах. В документе цитируются предыдущие разъяснения КС с упоминанием экстремизма, но вслед за ними даётся краткое изложение нескольких конкретных кейсов, связанных с миссионерством.
— Что, на Ваш взгляд, могло бы изменить положение СИ, раз президент высказался столь определённо? — По Конституции президент — гарант соблюдения гражданских прав, при этом нельзя сказать, что в его распоряжении имеется достаточный набор инструментов для реализации данного права. Да, есть право помилования, оно применяется. И всё. Такое положение дел особенно удивительно на фоне широкого использования формата управления «в ручном режиме». Мне представляется, что изменить положение дел могло бы назначение спецпрокурора для расследования вполне конкретной истории – казуса СИ. Такое назначение с описанием круга полномочий и сроков ознакомления можно легко провести указом, да и вряд ли конституционное право главы государства стоит вводить в ограничивающий формат закона. Разумеется, спецпрокурором не может быть действующий сотрудник правоохранительных органов — это очевидность, опять же, не требующая специального федерального закона.
По представлению спецпрокурора в завершение его знакомства с обстоятельствами дела и итогового доклада запускается судебное расследование «по вновь открывшимся обстоятельствам». Из правового тупика в печальной истории со СИ необходимо выходить с честью и соблюдением правовых стандартов. Тем более это нужно делать уже срочно – приближаются значимые для отечественной и всемирной истории даты освобождения Красной армией узников Аушвица-Биркенау и Бухенвальда, а, значит, и СИ тоже.
— Тем не менее, силовики неумолимо выдают «на гора» статистику, свидетельствующую только о росте уголовных дел против СИ…
— С точки зрения силовиков, любое нововведение требует активной апробации, любое ужесточение мер вызывает рост дел соответствующего профиля, уголовных или административных.
Не застрахована правоприменительная система, увы, и от момента соревновательности. Увеличению статистики по арестованным и обвиняемым СИ способствует то, что фактически объявленные государственными преступниками не ведут вообще тайной деятельности, то есть никакого «иеговистского подполья» в сегодняшней России нет. Мне здесь вспомнились слова советского правозащитника генерала Петра Григорьевича Григоренко: «В подполье можно встретить только крыс».
— А понимают ли это правоприменители?
— Думаю, в процессе знакомства с «объектом» понимание пришло и довольно быстро, оттого такие просто зашкаливаюшие показатели выявляемости.
— Правозащитники, в том числе из Совета по правам человека при президенте, указывают на давно назревшую необходимость конкретизации самого определения экстремизма и, соответственно, чёткого обозначения границ деяний, которые могут признаваться таковыми. Возможны ли здесь какие-то подвижки?
— Мне представляется, что до 2024 г. или, в общем, до того момента, когда произойдёт передача верховной власти, ожидать принципиальных поворотных изменений не приходится. Всё оставшееся время до часа «Х» властная корпорация будет работать в режиме сверхмобилизации. Отвлекаясь от конкретных условий, уже на будущее о перспективах религиозной ситуации в России можно сказать, что нарочитая идеологизация религиозной сферы начнёт уходить из российской политики только тогда, когда элиты начнут договариваться между собой о легитимных способах передачи власти от одной группы другой и закрепят свои договорённости практикой, как это произошло в странах Восточной Европы и Латинской Америки.
Вместе с тем, теоретически подвижки возможны и раньше в формате возвращения к исходному набору формулировок, что появились, когда само понятие «экстремизм» только вводились в правовой обиход. Есть уже примеры, прежде всего — крайне редкое применение статьи об оскорблении власти. В моём представлении, «экстремизм» — понятие совершенно некорректное, поскольку под него подходит любая эмоционально окрашенная оценка происходящего вокруг нас. Ведь что такое экстремизм? По большому счёту, нарушение устоявшегося порядка вещей, независимо от того, назрели ли перемены в определённом сегменте общественных отношений или это, действительно, действия и призывы к разрушению самих основ гражданского строя. Применяя столь спорное юридическое понятие, мы попадаем в воронку, засасывающую всё и вся без разбора. Нынешний правовой кризис, который продемонстрировала история со СИ, как раз обусловлен применением этого понятия. Поэтому в праве целесообразнее оперировать всё же категорией «радикализм». Оно выделяет позитивный момент, а не заставляет работать исключительно в поисках какого-то негатива. Оно прокладывает довольно широкий коридор легитимных возможностей выражения мыслей и способов действий, которые довольно легко вербализуются на бытовом уровне. Поэтому даже далёким от тонкостей юриспрудениции рядовым гражданам нетрудно овладеть ими инструментально.
А вот уже на этом позитивном фоне становятся более чётко различимы девиации: есть законные способы реализации и отстаивания своих прав, а есть радикальные, пренебрегающие ими. Не стоит забывать, что тема радикализма особенно активно разрабатывалась российскими правозащитниками и исследователями русских националистических движений в 90-х годах, тогда много писалось о «право-радикальных организациях». В меньшей степени в те же самые годы проявил себя радикализм с левого фланга. К сожалению, этот действительно обширный исследовательский опыт не нашёл должного выражения в законотворческой деятельности.
— Как Вы прокомментируете позицию РПЦ МП в истории со СИ?
— Есть позиция иерархии, её периодически представляет глава ОВЦС МП. Самый недавний посыл митрополита Илариона (Алфеева), адресованный власти: государство может пренебречь вероисповедным выбором своих граждан, оно вправе самостоятельно ни с чем и ни с кем не сообразуясь, определять, кем можно, а кем запрещено быть подданным. Мне представляется это высказывание довольно симптоматичным.
Другая «переменная» – высказывания пропатриархийных антикультистов, сопровождающие процессы над СИ. Главный антикультист России Дворкин, заметьте, накануне рассмотрения в суде иска о признании Священного Писания в переводе Нового мира экстремистским заявил, что, вот уж, к чему-чему, а к этому он не причастен и вообще нечего позориться, СИ не самые страшные из мира «сектантов». Вот даже так. Воспроизвожу не буквально, но смысл был именно таков. А совсем недавно опальный «диакон всея Руси» Кураев привёл ещё одну тематическую реплику Дворкина о саратовском приговоре СИ: зачем, мол, так жестоко наказывать россиян, ставших жертвами «происков» «сектантских» «заокеанских кукловодов».
Еще одно самое свежее высказывание тоже видного антикультиста – Силантьева, – выдвинувшего идею стандарта допуска религиоведов в состав экспертов: нельзя привлекать к работе тех, кто отрицает экстремизм в деятельности СИ, кто высказывается нейтрально о подозреваемых (даже не организациях) носителях вероисповеданий.
Скорее всего, самые громкие процессы над СИ заставляют в высших эшелонах власти задуматься: а всё же, то ли делаем и кто давал рекомендации? Иерархам, поддержавшим запрет, легко списать ответственность на антикультистов – дескать, это ж по их части, они у нас самые большие знатоки, спрашивайте с них.
Сама церковная корпорация в нынешних внутрироссийских политических условиях (со своим, пусть и неформальным, но признаваемым на государственном уровне статусом общепримиряющей «духовной скрепы») не может, пренебрегая условностями, называть вещи своими именами, а именно, заявить о неприемлемости для неё постановки вопроса о пересмотре дела СИ. Собственно, поэтому Иларион (Алфеев), по крайней мере, на широкую аудиторию, высказался столь завуалированно. Значит, существует опасение: выскажешься прямо, потеряешь репутационно.
— Положим, власти, взвесив все «за» и «против», решатся снять со СИ обвинения в экстремизме (по сути, сейчас речь идёт уже не об организации, а о людях — приверженцах соответствующей традиции). В каком статусе дальше будут существовать последователи этого направления?
— Вот это тот вопрос, на который действующее общегражданское законодательство не даёт ответа. И, возможно, это обстоятельство стало тормозом. И громкое заявление президента оказалось невыполненным.
Вообще-то, варианты решений находятся в диапазоне от минимума (снятия обвинений в экстремизме) до максимума – полноценной легализации деятельности религиозной организации.
Беседовал Антон Свиридов,
для Портала «Credo.Press»