Выпускник МГУ архимандрит Симеон (Томачинский): «Татьянин день» разрушил мою учебу в университете

Архимандрит Симеон (Томачинский)

В миру Владислав Викторович Томачинский. Родился в 1973 году в Москве. В 1991–1996 годах учился на филологическом факультете МГУ имени М. В. Ломоносова. В 1999 г. защитил кандидатскую диссертацию по филологии «»Выбранные места из переписки с друзьями» Н. В. Гоголя: Своеобразие поэтики». С первых дней был членом общины Татьянинского храма МГУ, которая 22 января 1995 года впервые вошла под своды возвращённой университетской церкви. Тогда же вместе с Александром Егорцевым основал первую в России православную студенческую газету «Татьянин день», в 1995–1999 гг. — ее главный редактор. С 1999 г. — послушник Сретенского монастыря в Москве. В 2003 г. пострижен в монахи, в 2004 г. рукоположен в иеродиакона, затем в иеромонаха. В 2000–2003 гг. — ответственный редактор сайта «Православие.ru», в 2003–2014 гг. — директор издательства Сретенского монастыря. В 2014–2020 гг. — ректор Курской духовной семинарии. В 2015 г. возведен в сан архимандрита. В 2019 г. защитил кандидатскую диссертацию по богословию «Влияние „Божественной комедии“ Данте на формирование представления о чистилище в Римо-католическом мире: XIV—XV вв.». С 2014 г. преподает в Московской духовной академии, доцент кафедры филологии. С апреля 2024 г. по благословению Патриарха Московского и всея Руси Кирилла совершает богослужения и требы в храме мученицы Татианы при МГУ.

«Когда я учился, был раздолбаем»

— Отец Симеон, вы рассказывали, что еще в детстве издавали газету «Дворницкая правда». То есть интерес к журналистике возник в совсем юном возрасте?

— Если уж совсем далеко смотреть, то еще в школе у нас была стенгазета, что-то юмористическое, что мы регулярно обновляли. Ну, а «Дворницкая правда» выходила в одном экземпляре. Подписная была газета (смеется). Я в то время работал дворником и учился в школе. Газета была сатирического направления, рассказывала о событиях в стране, в городе, во дворе.

— Как вы решили поступать в МГУ? И почему, кстати, на филфак, а не на журфак?

— Когда я учился в школе, думал, что буду учителем литературы. Поэтому сдавал экзамены в педагогический институт. Там попался билет про Ленина, и я с негодованием ушел с экзамена (смеется). Это был 1990 год, уже много публикаций с освещением роли Ильича в нашей истории. В общем, у меня было резкое неприятие. Меня стали уговаривать, потому что в педагогическом мальчики были нарасхват. Но я ушел с экзамена, то есть в первый год после школы никуда не поступил. Продолжал работать дворником, занимался своим образованием. Ходил на подготовительные курсы при журфаке. Они проходили в этом здании (показывает на здание факультета журналистики), фактически рядом с храмом. Тогда еще в храме был театр. Но, видимо, филологический факультет мне показался более серьезным.

— Расскажите о самых ярких преподавателях и лекциях на филфаке.

— Одним из самых ярких впечатлений первого курса стала лекция Юрия Михайловича Лотмана. Это был 1991 год, прошло более 30 лет, но я до сих пор помню: мы только что поступили, а он приезжал к нам читать гостевую лекцию в первой поточной аудитории.

Я очень любил нашего профессора по философии Александра Львовича Доброхотова. У него была первая пара в понедельник, все опаздывали, постоянно входили до конца лекции… Он совершенно спокойно к этому относился, никакие замечания не делал, продолжал свою лекцию, делился как философ своими размышлениями. Я ходил к нему на несколько спецкурсов, в том числе по Данте. Чуть позже познакомился с моим будущим научным руководителем Владимиром Алексеевичем Воропаевым, который занимался Гоголем. Языкознание преподавал Олег Сергеевич Широков, совершенно фантастический человек: он знал древнегреческий в совершенстве. Про него рассказывали, что он однажды приехал в Грецию, потерялся, хотел спросить дорогу и стал изъясняться по-древнегречески. Его, конечно, никто не понял. Наверное, это звучало так: «Муза, поведай мне о том многоопытном муже, который укажет дорогу» (смеется). Александр Александрович Волков у нас, к сожалению, ничего не вел, но я ходил к нему на спецкурсы. Бывал на спецкурсах у Сергея Сергеевича Аверинцева, у Андрея Чеславовича Козаржевского. Конечно, нельзя не вспомнить Никиту Ильича Толстого, который производил на нас совершенно неотразимое впечатление.

На филфаке я познакомился со многими профессорами, с которыми дружу до сих пор. Василий Михайлович Толмачёв, заведующий кафедрой зарубежной литературы. Покойный Андрей Николаевич Горбунов тоже преподавал зарубежку, а потом выяснилось, что он дьякон (конечно, он не ходил по университету в рясе, поэтому мы косвенно узнали). По греческому у нас была прекрасная преподавательница Вита Витальевна Муханова, однокурсница отца Максима Козлова, она о нем тепло вспоминала. Вообще о многих мы узнавали позже, что они были церковными, верующими людьми. Когда мы собирали подписи для открытия Татьянинского храма, тогда все и выяснялось (улыбается).

У нас была удивительная возможность не только учиться по своей программе, но и посещать курсы на других факультетах. Когда я уже воцерковился, оставался в университете до вечера, потому что в 1993–1994 году в стенах 1-го ГУМа был Свято-Тихоновский богословский институт. Было, конечно, тяжело учиться утром и потом вечером, притом что мы были небогатые и порой поесть толком не удавалось. Но тогда посчастливилось быть на занятиях у отца Димитрия Смирнова, отца Сергия Правдолюбова, отца Владимира Воробьева, отца Валентина Асмуса. Гомилетику вел отец Артемий Владимиров. Это был бесценный опыт.

— Какие языки, кроме древних, учили? Наверное, итальянский в связи с вашим интересом к Данте?

— Я поступал с английским, через полгода мы сменили его на французский. Когда при МГУ открылся Французский университетский колледж, я проучился там один семестр. Потом началась подготовка первого номера «Татьянина дня», поэтому пришлось уйти. А итальянский я учил уже намного позже, специально для работы с Данте. После французского легко было учить. Я даже нашел себе учебник итальянского, написанный специально для французов.

— Ваш приход к вере случился во время учебы в МГУ?

— Университет, конечно, повлиял. Я крестился в последнем классе школы, но это было не очень сознательно, отчасти под влиянием Достоевского. Я не стал тогда церковным человеком. А в университете многие преподаватели были верующие. Хотя они этого не афишировали, это все равно влияло. Плюс предметы, которые мы изучали. Например, древнерусская литература. Когда я прочитал житие преподобного Феодосия Печерского, мне открылся целый мир. Еще один предмет — старославянский язык, на котором мы читали некоторые евангельские тексты. С другой стороны, была античная литература, которая в совершенно другую сторону тащила — Катуллы и прочие эпикурейцы. Поэтому у меня совсем по-другому могла сложиться жизнь. По моим друзьям это видно: некоторые ушли в противоположную от религии сторону. Кто-то стал известным писателем, критиком, но далеким от христианства. Кто-то вообще после филфака пошел писать тексты в Playboy.

Еще большое влияние на меня оказала поездка в летний лагерь, не связанный с МГУ. Меня пригласили с моим университетским другом Максимом Семеляком. Мы только спросили: «Это не религиозный лагерь?» Они: «Нет, что вы!» (Смеется.) Это был русско-американский лагерь, который назывался «Русский мир». Для нас это была возможность пообщаться с носителями языка, потусоваться бесплатно (улыбается). Мы поехали, и уже в автобусе выяснилось, что это на самом деле религиозный лагерь. Американцы были протестанты, кто-то из наших ребят-«лидеров» (типа вожатых) — православные, церковные люди. Но они дружили и научили нас первому опыту молитвы. Они садились в кружок и молились, например, о ком-то, кто заболел или переживал о чем-то. Пели религиозные гимны, разыгрывали сценки религиозного содержания — евангельские притчи. Это был опыт погружения в религиозный мир. А мы их учили петь Егора Летова — «Мы уйдем из зоопарка» и всё такое.

— Сейчас вы сами преподаете. Есть принципиальные отличия между студентами того времени и студентами сегодняшними?

— Думаю, что сейчас молодежь в целом более прагматичная, более целеустремленная, они знают, что им надо. Зато они более живые, более раскованные. Но мне сложно сравнивать, я все-таки преподаю не в МГУ, а в Московской духовной академии.

Мы всегда, конечно, хотим ругать современную молодежь (смеется). Если посмотреть на меня, каким я был раздолбаем, когда учился, то мало хорошего можно сказать. Теперь жалко: я много интереснейших лекций, занятий пропустил. Но мы же сами меняемся, понимаете? Я 30 лет назад, даже 10 лет назад — это не то, что сегодня.

Как начался «Татьянин день»

— Как вы познакомились с Александром Егорцевым, с которым вместе основали «Татьянин день»?

— Мы были на одном курсе на филфаке, друг друга знали, тем более что мальчиков там было не так много…. А когда я уже начал воцерковляться, стали более тесно общаться. Вместе ездили в разные поездки: Радонеж, Звенигород. Начало «Татьянина дня» — это был четвертый курс.

— А как набирали людей в первую редакцию «Татьянина дня»?

— О наборе людей можно говорить, если есть бюджет, есть зарплаты. Когда все на энтузиазме, то приходят те, кто готов себя этому посвящать, тратить свое драгоценное время и силы. Среди первых, кто стал помогать, был Дима Трофимов — он сейчас иконописец. Егор Холмогоров активно участвовал, но, к сожалению, мало тогда писал, а сейчас вырос в серьезного публициста.

Надо сказать, что «Татьянин день» разрушил мою учебу (смеется): не осталось времени на занятия. Особенно повлияло то, что мы тогда не знали, как устроен процесс. Нам помогали люди с журфака, с отделения церковной журналистики. Но у нас были разногласия касательно устроения церковной жизни, обновленческих тенденций, и долго они с нами не протянули, хотя сделали целый ряд материалов и помогли стартовать.

— Тогда редакция собиралась на журфаке, потом в храме. А где печатали «Татьянин день»?

— Мы искали. Поскольку мы были не из журналистского мира, то вообще не понимали, как все происходит. Тогда еще не было у всех массово компьютеров. Я помню, что отец Максим договорился, и нам помогал Греко-латинский кабинет Ю. А. Шичалина. У них проходила первая верстка. Они делали ее на какой-то допотопной программе, не предназначенной, как потом выяснилось, для верстки газет, журналов (улыбается). У них все-таки была научная редакция — они выпускали книги, иногда брошюры. Сейчас любой человек может запустить свое издание онлайн или в формате соцсетей, можно даже позавидовать по-хорошему. А тогда это был целый квест. Мы все делали неправильно: нам казалось, что главное — текст, а было еще много технических моментов. Первый номер мы поторопились сдать в дорогую типографию, которая должна была напечатать за один день. Следующие номера печатали в типографии, где печатался «Московский комсомолец». Наши тиражи были смешными — максимум пять тысяч, а там были миллионные тиражи газет и журналов.

Но с какого-то номера нас взял под крыло настоятель московского подворья Троице-Сергиевой Лавры отец Лонгин (Корчагин), нынешний митрополит Симбирский и Новоспасский. Он стал печатать бесплатно тиражи, спаси его Господь! А мы, в свою очередь, готовили для него книги, которые тоже громко прозвучали. Например, сборники Саши Егорцева про секты.

— В одном из интервью вы говорили, что Виктор Антонович Садовничий знал про «Татьянин день» и даже спонсировал его издание. Вы брали у него интервью. Как удалось пробиться к ректору?

— Мы пробились еще до создания газеты. Когда были большие споры об открытии храма, мы с инициативной группой собирали подписи преподавателей и студентов за открытие храма. И с этими подписями мы пошли к ректору. Он нас с радостью принял, потому что был заинтересован в том, чтобы открытие храма было не просто решением сверху, а инициативой самих преподавателей и студентов. После этого мы с Виктором Антоновичем не то чтобы регулярно встречались, но связь поддерживали. Делали несколько интервью. «Татьянин день» он поддерживал, несколько номеров целиком оплатил. Конечно, полностью он не мог взять обеспечение, но у нас еще были проекты вместе с газетой «Московский университет». Ее возглавлял Юрий Петрович Зинченко, сейчас декан психфака. Кроме них нас, кстати, поддержал очень авторитетный тогда журнал «Юность»: выделил нам несколько полос!

— Среди поддержавших вас был уже упомянутый Андрей Чеславович Козаржевский, которого современные студенты знают как автора учебников по латыни и по древнегреческому.

— Да, в первом же номере «Татьянина дня» вышло большое интервью с ним. До этого я ходил к нему на некоторые лекции, но, к сожалению, не на все, потому что еще у него был спецкурс по храмам и монастырям Москвы. А издание «Татьянина дня» он с энтузиазмом поддержал, дал интервью, хотя был уже слаб. В этом интервью он затрагивал даже темы, о которых мы не спрашивали, но которые его волновали, — в частности, говорил о церковной жизни.

Почему Гоголь жив

— Издательскую деятельность вы продолжили в Сретенском монастыре, в другой период вашей жизни. Можете назвать несколько книг, уже издательства Сретенского монастыря, которыми вы довольны больше всего?

— Издательство Сретенского монастыря я возглавлял с 2003 по 2014 год. Для меня одним из самых важных моментов был выпуск шеститомника «Синаксарь: Жития святых Православной Церкви». Это была серьезная научная и исследовательская работа. Конечно, книга владыки Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые». Когда мы готовили ее в печать, искали светское издательство, чтобы выпустить книгу и на светский рынок. «Олма-пресс», с которыми мы сотрудничали, сказали, что возьмут 5000 на реализацию, так как не были уверены, что книга вообще будет продаваться (улыбается). А мы отпечатали 60 тысяч первым тиражом. Конечно, потом, когда начался бум, их отношение поменялось. «Несвятые святые» стали первой книгой в этой «зеленой серии надежды», которая выходит до сих пор и в которой публикуются Олеся Николаева, отец Андрей Ткачев, отец Ярослав Шипов, другие замечательные авторы. Среди детских книг было много интересного, в частности «Жизнь Господа нашего Иисуса Христа» Диккенса с прекрасными иллюстрациями.

— А какие три из последних прочитанных вами книг вы бы рекомендовали?

— Конечно, «Одсун» — последний роман моего любимого Алексея Николаевича Варламова. Сейчас я только закончил читать «Полунощницу» Нади Алексеевой — художественное повествование о Валааме. Сама тема очень острая, яркая, но, похоже, автору было трудно с ней совладать, это одна из первых ее книг. Я очень люблю Фазиля Искандера, поэтому с большим удовольствием прочитал книгу о нем Евгения Попова и Михаила Гундарина, которая так и называется — «Фазиль».

— Вернёмся к классике. Десять лет назад вы читали в Татианинском храме лекцию, которая называлась «Почему умер Гоголь?» Провокационный вопрос: отец Симеон, а умер ли он?

— Протестую: Гоголь бессмертен! (Смеется.) Конечно, Гоголь жив в наших сердцах. И в Татианинском храме он с нами. Сюда он приходил молиться, здесь его отпевали. Наконец, имя Гоголя во многом помогло открыть двери храма в 1995 году.

— Но почему вы решили заниматься именно Гоголем?

— Я всегда тяготел к Гоголю. Еще мама читала мне в детстве Гоголя. Потом я больше увлекался Достоевским, но тогда казалось, что про Достоевского уже все написано. Теперь я понимаю, как ошибался: сейчас появляются новые исследования о Достоевском, раскапывают то, что еще никто не знал. Причем раскапывают студенты. У Игоря Леонидовича Волгина семинар по Достоевскому на журфаке. Его студенты выпускают сборники каждый год. Там есть потрясающие научные открытия. Про его жизнь в остроге, про омский период… Но я не жалею, что выбрал Гоголя, потому что он мне близок и он, наверное, самый церковный из писателей.

— В чем церковность Гоголя? Обычно, когда говорят о христианских писателях, из русских авторов называют Достоевского.

— Гоголь вел совершенно христианскую, глубоко церковную жизнь, даже монашескую, можно сказать. Умер в чужом доме, не имея никаких сбережений, ни имущества, ни своего дома, ничего. Жил как странник на земле. И это проповедовал в своих произведениях. Последнее его произведение — «Размышления о Божественной Литургии». Ни Достоевский, ни Пушкин не оставили посвященных богослужению сочинений. В этом смысле Гоголь и по жизни своей, и по творчеству ближе всего к Церкви.

— Спасибо! И, поскольку мы беседуем накануне юбилея возрождённого Татьянинского храма, а заодно и «Татьянина дня», хочется в завершение спросить: думали ли вы, что «ТД» просуществует 30 лет? И что пожелаете ему на будущее?

— Не думал, что я просуществую еще 30 лет. А Татьянин день дольше века длится… Дай Бог, чтобы он сохранял молодое, то есть свежее, яркое и острое восприятие жизни.

Фото Серафима Томачинского