​Интеллектуальный пикник. Часть 2. Так ли плох пикник на природе?

Через минуту из мощной портативной колонки грянула бодрая песня про то, как «мы сегодня на природе будем жарить шашлык». Александр Иванович схватился за голову и отошел подальше, к березкам. Он сел на пенек и закрыл глаза. Солнышко пригревало. Профессор не заметил, как задремал, и приснился ему сон. Да такой яркий, будто наяву. Вот стоит он, Александр Иванович Дорофеев, доктор исторических наук, в той же одежде, на той же поляне, но вокруг всё изменилось и стало как-то по-другому. Берёзки остались вроде бы те же, а вот вместо компании его соседей — толпа рабочих в косоворотках и картузах. Сидят они кружком, костер горит, и один из них, с густой бородой и умными глазами, говорит: — Товарищи! Сегодня мы собрались здесь, на маёвке, чтобы обсудить наши требования! Долой самодержавие! Даёшь восьмичасовой рабочий день! — Восьмичасовой! — подхватила толпа. Александр Иванович протер глаза. Рабочие были как живые. Вот только вокруг пахло не шашлыком, а махоркой и дегтем. Бородатый мужчина заметил профессора и махнул ему рукой: — Эй, товарищ! Чего стоишь в стороне? Присоединяйся к нам! Ты с какой фабрики? — Я… я с истфака… — растерянно пробормотал Александр Иванович. — С истфака? — переспросил рабочий. — Это что ж за фабрика такая? Что вы там производите? — Это не фабрика. Это исторический факультет, — поправил профессор, чувствуя себя немного неуютно. — Я историк. — О! — обрадовался бородатый мужик. — Историк — это хорошо! Ты нам расскажи, товарищ историк, доживем ли мы до того светлого будущего, когда у каждого рабочего будет по восемь часов сна, восемь часов отдыха и восемь часов работы? Александр Иванович открыл рот, чтобы ответить, но вдруг понял, что не знает, что сказать. Как объяснить этим людям в картузах, что через сто с лишним лет люди будут отдыхать на этой же поляне, жарить мясо и слушать веселую музыку из колонки? Что их борьба увенчается… шашлыками? Внезапно картинка сменилась. Те же берёзки, но год 1918. На поляне стоит трибуна, обитая красной материей, толпа народу с флагами, оркестр играет «Интернационал». Какой-то оратор в кожанке вещает: — Товарищи! Сегодня мы впервые официально празднуем 1 Мая — День международной солидарности пролетариата! Мы построим новый мир! Александр Иванович стоял в толпе, зажатый между двумя красноармейцами, и чувствовал себя музейным экспонатом, который ожил. — Скажите, товарищ, — обратился он к оратору, когда тот слез с трибуны. — А вы не думаете о том, что через сто лет люди будут в этот день просто жарить шашлыки? Оратор посмотрел на него с подозрением: — А ты, случаем, не контра? Какой шашлык? Какое мясо? У нас продразвёрстка! У нас Гражданская война! Нет у нас мяса! А если и есть, то только для Красной Армии! Александр Иванович хотел возразить, что через сто лет мяса будет полно, что люди будут спорить о том, с киви его мариновать или с гранатовым соком, но вдруг его кто-то сильно тряхнул за плечо. — Александр Иванович! Проснитесь! — голос Николая Георгиевича ворвался в его сон. — Шашлык готов! Идите скорее кушать, пока горячее! Профессор открыл глаза. Никаких рабочих, никаких красноармейцев. Стоят те же березки, вокруг пахнет дымком и жареным мясом. Солнце стоит высоко, компания весело галдит вокруг расстеленной скатерти. — Иду, иду, — пробормотал Александр Иванович, пытаясь прийти в себя. Он поднялся с пенька и направился к компании. В голове у него всё перемешалось: чикагские рабочие, ленинские субботники, сталинские демонстрации, брежневские парады и вот эти шашлыки, квас, беззаботный смех. — Вот, профессор, — торжественно вручил ему шампур Николай Георгиевич. — Шашлык по-нашему, по-соседски. Пробуйте! И рассказывайте нам вашу историю! Александр Иванович взял шампур, откусил кусочек мяса. Оно действительно таяло во рту. Было очень вкусно. — Знаете, Николай Георгиевич, — задумчиво сказал он, тщательно пережевывая мясо. — А я ведь только что видел сон. Мне приснилась первая в Петербурге маёвка 1891 года. — О! Как интересно! — оживился сосед. — Расскажите! Мы слушаем! Александр Иванович начал рассказывать. Он говорил о том, как рабочие тайно собирались на природе, как боялись жандармов, как обсуждали свои права. Он рассказывал о первом официальном параде в 1918 году, о том, как в СССР Первомай стал важным праздником, о колоннах демонстрантов, о портретах вождей, о разноцветных воздушных шарах и лозунгах. Он говорил о переименовании праздника в 1992 году, о трансформации традиций. Вся компания слушала его, затаив дыхание и перестав жевать. — И знаете что? — закончил Александр Иванович. — Я только сейчас понял. История — она ведь не в лозунгах и не в демонстрациях. История — она в людях. В том, как они умеют радоваться жизни, несмотря ни на что. Рабочие в конце XIX века мечтали о восьмичасовом рабочем дне, чтобы было время на отдых. И они боролись. А мы сегодня отдыхаем, потому что они победили. Мы — их наследники, хотим мы этого или нет. — Хорошо сказано! — восхитился Николай Георгиевич. Александр Иванович с удивлением обнаружил, что ему здесь нравится. Солнце, воздух, приличная компания, вкусная еда, интересные разговоры… Чем не первомайское торжество? — Знаете, — вдруг сказал он. — А в этом что-то есть. Пикник на природе — это ведь та же маёвка, только без политики. Люди собираются вместе, общаются, делятся новостями и обмениваются опытом. Они трудятся над приготовлением еды и радуются теплой весне. Может быть, это и есть самая правильная традиция? — Ура профессору! — закричала компания. Домой возвращались уже затемно. Александр Иванович, непривычно расслабленный, сидел на заднем сиденье и чувствовал себя почти счастливым. Впервые за многие годы он не просто отметил Первомай, а прожил его, прочувствовал и наконец-то понял. Войдя в квартиру, он первым делом направился к дивану, под которым всё ещё скрывался кот Хронос. — Кис-кис, — позвал профессор. — Выходи, мой друг. Всё хорошо. Я вернулся. Из-под дивана показалась усатая рыжая морда с выражением глубочайшего презрения ко всему человеческому роду. Кот явно был обижен на хозяина: его бросили одного на целый день и не покормили вовремя (сухой корм не в счёт). Да и вообще, по его кошачьему разумению, Первомай следовало проводить исключительно на теплом подоконнике, наблюдая за голубями и изредка щурясь на солнце. — Не сердись на меня, Хронос, — Александр Иванович достал из пакета кусочки шашлыка. — Вот, держи. Я тебе отложил угощение. Настоящий шашлык, с дымком. Кот Хронос сначала с подозрением обнюхал угощение. Потом ещё раз. Потом аккуратно откусил кусочек. Пожевал его. И вдруг морда кота приобрела выражение, которое можно было описать только как «блаженство». Кот Хронос зажмурился, заурчал и принялся уплетать мясо с такой скоростью, будто боялся, что оно исчезнет. — То-то же, — усмехнулся профессор. — Даже ты не устоял перед первомайскими традициями. Александр Иванович прошел на кухню, включил чайник и подошел к окну. Ночной город светился бесчисленными огнями. Где-то вдалеке всё ещё слышались песни. Люди отдыхали, гуляли и отмечали праздник. Но самое удивительное было в том, что эти звуки больше не раздражали Александра Ивановича. Они казались ему естественными, живыми, правильными. На подоконнике до сих пор лежало перо, оставленное утром залетевшим голубем. Профессор взял его в руки, покрутил и положил в книгу — прямо между страницами, где был описан расстрел рабочей демонстрации в Чикаго. Пусть лежит. Как напоминание о том, что история полна неожиданных поворотов и что даже самое трагическое событие через много лет может обернуться праздником с шашлыками. Продолжение следует…...

Эту статью описывают теги: 1 мая