Сад камней, бутылок звон. «Максим и Федор» Владимира Шинкарева

Книга первооткрывателя художественно-литературного и философско-религиозного течения «Митьки» Владимира Шинкарева «Максим и Федор» пережила несколько переизданий. В далеких 1980-х она была хитом самиздата и гуляла по репринтным изданиям и предприимчивым журнальчикам вроде «Столичного шутника» Павла Асса и Нестора Бегемотова. В 1998 году издана легендарным «Красным матросом», затем — не менее легендарной, но куда более масштабной «Амфорой». В 2024-м за модный текст Шинкарева взялось уже издательство «Азбука», щедро снабдив его всевозможными сносками. Недавняя кончина автора заставила и нас вспомнить его книгу.

«Азбука» щедро снабдила текст издевательскими в своей невозмутимости сносками, своеобразным штрих-пунктиром грандиозной орбиты Владимира Шинкарева. Посудите сами: дзен-буддизм и пелагианство, теософия и марксизм-ленинизм, пантеизм и японская поэзия, Возрождение и коктейль «Ёрш» — все эти отсылки к мировой культуре сопровождают быт не какой-нибудь профессорской семьи, а суровых ленинградских алкоголиков Максима и Федора. Которые, разумеется, являются альтер-эго как самого автора, так и представителей более позднего круга его единомышленников: художников Ольги и Александра Флоренских, Бориса Шагина, Николая Полисского, режиссера Виктора Тихомирова и многих других.

«Максим и Федор» — вещь умышленно недописанная, фрагментарная и витражная по духу. «Чтобы творение осталось в вечности, не стоит доводить его до конца» — эта фраза персонажа Максима как нельзя лучше описывает творческий метод самого Шинкарева. В «Максиме и Федоре» собраны и пародии на японскую поэзию, хокку и моногатари, и уморительный соцреалистический тру-крайм, и гиперболизированный комизм, и трагедия, но превалирует над всем живительный абсурд. Именно он, столь востребованный в поздней советской культуре как единственно возможный выход для остатков и ростков здравого смысла, становится главным эстетическим приемом Шинкарева.

Абсурдный алкоголизм…

Максим и Федор — классическая пара в духе Дон Кихота и Санчо Пансы: умудренный опытом суровый гуру и его незадачливый, но симпатичный ученик. Шинкаревская парочка остается полнейшей абстракцией: кто эти люди, всерьез они изучают дзен-буддизм или просто в сортире читали «Науку и жизнь», чем живут, на что пьют, почему не опустились окончательно на социальное дно жизни? Невыносимая безысходность бытия поздних 80-х, получившая столь яркое и совершенное визуальное отражение в одном из лучших фильмов Алексея Балабанова «Груз 200», ретушируется портвейном, вермутом и водкой, приобретая очертания «нормальной реальности».

И это не оправдание пьянства — употребление алкоголя подано здесь как некое восхождение по лестнице, ведущей вниз. Есть своя эстетика в хитросплетениях пивных ларьков, гастрономов, коммунальной квартиры, цветущего зазеркалья Японии с ее сакурами и поэтами. Возвращение из нее — словно бибихинское «выздоровление от здоровья» и «просыпание от бодрствования». Это странное трезвение, мерцающее появление персонажей всё больше в питерской реальности, чем в далекой Японии, которая оказывается просто загулом на одном из бесчисленных полустанков Ленинградской железной дороги.

В реальности персонажей нет никаких границ, кроме внутренних стадий просветления и помрачения рассудка, связанных не только с выпивкой, но и с неким вдохновением, с любовью в конце концов. Потому что больше нечему скрываться за этими бесчисленными зуботычинами и посылами «в афедрон».

Зачем нам всё это? Так уже не пьют и так уже не живут, и не думают, и не страдают, всё это в далеком прошлом — возмутится читатель книги Владимира Шинкарева. И будет отчасти прав. Но всё ли в прошлом? Не вернется ли?..

…и не только

Важно помнить, что «Максим и Федор» — это как бы проба пера, исследование всевозможных литературных жанров, прежде чем родился под пером Шинкарева идеальный неолубочный «митек» с его троекратными целованиями, цитатами из фильма «Место встречи изменить нельзя» и прочими «елами-палами». Прообразы этого коктейля из варварства и дендизма появились уже в «Максиме и Федоре». Как в некой химической реторте выпаривается там дистиллят будущего национального героя.

В книге содержатся комментарии к иллюстрациям Шинкарева, созданным для таких шедевров, как «Божественная комедия», «Илиада», «Персиваль», «Евгений Онегин», «Страдания юного Вертера». Автор раскрывает секрет их художественного переложения: «Механизм перевода прост: пишу до тех пор, пока ощущение от картины не совпадает с ощущением от литературного произведения», — что, в принципе, звучит в духе парадоксов Максима и Федора.

Нельзя забывать и о том, что Владимир Шинкарев — в первую очередь петербургский художник, певец гиперреалистического монохромного нуара, кубизма и романтизма. А его Петербург — мягкий, пастельный, промозглый, но при этом живой и в своей приближенности к человеческому масштабу восприятия даже уютный. Основной же нотой сборника «Максим и Федор» остается умный и глубокий мажор, а абсурдный и парадоксальный юмор выводит персонажей и читателей к свету, к надежде и вдохновению, поднимая с метафизического дна беспросветного уныния. В этом и заключается авторская совесть, вкус и мера Шинкарева.