Евстраткина школа
Мы часто и с восхищением говорим о старообрядцах как наиболее честном и целеустремлённом слое предпринимательства, благотворительности и меценатства. Но вот перед нами пример из другой сферы, восхищаться которой справедливо считается зазорным.
Евстратий Медников, сын торговца, не вышедшего в купеческое сословие, родился в 1853 году. В 1881-м, омрачённом убийством царя и роковым для России дрейфом России к полицейскому режиму, он, отставной унтер-офицер, нанимается околоточным надзирателем вне штата. Эта служба недолго продлилась, потому что в том же году Медников начинает карьеру в Московском отделении охранки.
Вначале он рядовой филёр и с самого низа познаёт науку наружного наблюдения. Поднимаясь по ступеням иерархической лестницы, он через девять лет становится во главе филёрской службы. Мало того, он превращает её в подобие семьи, патриархально учит своих сотрудников-сыновей, журит и поощряет. В 1894 году Евстратий Медников получает под начало «Летучий отряд» филёров, способный действовать не только в Москве, но и в отдалении от столиц. И это вылилось в поистине идиллическое сотрудничество Медникова и Зубатова, вначале заместителя, а вскоре и начальника Московской охранки.
Чуть позже к отделению был прикомандирован жандармский офицер Александр Спиридович, оставивший весьма живописные воспоминания о тех временах:
«Медников был простой, малограмотный человек, старообрядец, служивший раньше полицейским надзирателем. Природный ум, сметка, хитрость, трудоспособность и настойчивость выдвинули его. Он создал в этом деле свою школу — Медниковскую, или как говорили тогда, «Евстраткину» школу. Свой для филёров, которые в большинстве были из солдат уже и тогда, он знал и понимал их хорошо, умел разговаривать, ладить и управляться с ними.
Двенадцать часов ночи. Огромная низкая комната с большим дубовым столом посредине полна филёров. Молодые, пожилые и старые, с обветренными лицами, они стоят кругом по стенам в обычной позе — расставив ноги и заложив руки назад.
Каждый по очереди докладывает Медникову данные наблюдения и подаёт затем записку, где сказанное отмечено по часам и минутам, с пометкой израсходованных по службе денег.
— А что же Волк? — спрашивает Медников одного из филёров.
— Волк, Евстратий Павлович, — отвечает тот, — очень осторожен. Выход проверяет, заходя куда-либо, также проверку делает и опять-таки и на поворотах, и за углами тоже иногда. Тёртый.
— Заклёпка, — докладывает другой, — как заяц, бегает, ничего не видит, никакой конспирации, совсем глупый…
Медников внимательно выслушивает доклады про всех этих Заклёпок, Волков, Умных, Быстрых и Галок, — так по кличкам назывались все проходившие по наблюдению. Он делает заключения, то одобрительно кивает головой, то высказывает недовольство.
Но вот он подошёл к филёру, любящему, по-видимому, выпить. Вид у того сконфуженный; молчит, точно чувствует, что провинился.
— Ну что же, докладывай! — говорит иронически Медников.
Путаясь и заикаясь, начинает филёр объяснять, как он наблюдал с другим филёром Аксёновым за «Куликом», как Кулик зашёл на Козихинский пер., дом № 3, да так и не вышел оттуда, не дождались его.
— Так-таки и не вышел, — продолжает иронизировать Медников.
— Не вышел, Евстратий Павлович.
— А долго ты ждал его?
— Долго, Евстратий Павлович.
— А до каких пор?
— До одиннадцати, Евстратий Павлович.
Тут Медников уже не выдерживает больше. Он уже знает от старшего, что филёры ушли с поста в пивную около 7 часов, не дождавшись выхода наблюдаемого, почему он и не был проведён дальше. А у «Кулика» должно было состояться вечером интересное свидание с «приезжим» в Москву революционером, которого надо было установить. Теперь этот неизвестный «приезжий» упущен.
Побагровев, Медников сгребает рукой физиономию филёра и начинает спокойно давать зуботычины. Тот только мычит и, высвободившись, наконец, головой, всхлипывает:
— Евстратий Павлович, простите, виноват.
— Виноват, мерзавец, так и говори, что виноват, говори прямо, а не ври! Молод ты, чтоб мне врать. Понял, молод ты! — с расстановкой отчеканил Медников. — Дурррак! — и, ткнув ещё раз, больше для виду, Медников, уже овладевший собой, говорит спокойно:
— По пятёрке штрафу обоим! А на следующий раз — вон; прямо вон, не ври! На нашей службе врать нельзя. Не доделал — винись, кайся, а не ври!»
Спиридович отмечает и хорошую выучку филёров, и то, как Медников методично, почти скопидомно ведёт бухгалтерию, вычитает из жалования излишние, на его взгляд, расходы. Филёры вполне талантливо играли разные роли, естественные для уличной жизни: мастеровых, лотошников, беспечных фланёров, извозчиков — для последнего имелся целый парк пролёток. Медниковский солдат обладал терпением и выдержкой. Был случай, когда один из филёров целый вечер пролежал в баке над ванной. Единственное, чего недоставало «евстраткиным ученикам», так это сознательного отношения к государственной службе. Исполнительные ремесленники, они могли и тайком отлынить от работы, хлебнуть лишнего и пропустить важные детали.
В 1902 году Евстратий Медников последовал за Зубатовым в Петербург, но через год в отставку с ним не отправился, а прослужил в Департаменте полиции до 1906 года. Став при выходе на пенсию надворным советником, он поселился в своём имении под Гороховцом. Забавный каламбур, если вспомнить, что Охранное отделение в столице располагалось на Гороховой улице. Однако в последних годах жизни Медникова нет ничего весёлого. В 1910-м он сошёл с ума, как небезосновательно полагают, в связи с предательством многолетнего сослуживца, Леонида Меньщикова, принявшегося публиковать за границей списки тайных агентов российской полиции. В психиатрическом приюте Медников и скончался 2 декабря 1914 года.