Съесть Атлантиду, выскресть океан. «На золотом крыльце сидели…» Татьяны Толстой
Раз в неделю по пятницам литературный критик Кирилл Ямщиков выбирает одно великое произведение и объясняет, почему его обязательно стоит прочитать (или перечитать). В этот раз сборник рассказов «На золотом крыльце сидели…» Татьяны Толстой. Самый яркий дебют в советской литературе восьмидесятых, проза одновременно жестокая, смешная, дачная, имперская — и до невозможности живая.
«Проза своевольная, неупорядоченная, странноватая и вместе с тем отточенная до щегольства», — так в 1988 году о рассказах Татьяны Толстой отозвалась прозаик и литературный критик И. Грекова. Забавно, что имя это — совсем не имя, а псевдоним, и скрывал он Елену Сергеевну Вентцель, известного советского математика. Игрек, символ переменной, — не кокетливый ли выбор прозвища? Всё в духе рецензируемых сюжетов. Кто ещё мог так выразительно и точно рассказать о писательнице, что, кажется, всё своё творчество выстроила на тонких, арифметических, еле заметных сваях обыденного и необычайного?
Татьяна Толстая ворвалась в литературу цунами и ураганом. В августовском номере журнала «Аврора» за 1983 год — до «перестройки» и политики гласности всего ничего, — был опубликован рассказ «На золотом крыльце сидели…». Что-то о магии детства, дачном, садовом безвременье, где и «колодец с жабами», и «комариный малинник», и «черничник, шмели, обрыв, озеро, мостки». Густой, до конфитюра, языковой орнамент, страсть, плоть и гротеск. Это было во всех отношениях непривычное чтение. Чуть позже в журналах появятся и другие рассказы молодой писательницы из Ленинграда — «Чистый лист» (1984), «Река Оккервиль» (1985).
Они и составят один из самых ярких дебютов в истории советской литературы.
В 1987 году издательство «Молодая гвардия» выпускает небольшую, в двести страниц, книжечку, названную по самому первому рассказу: «На золотом крыльце сидели…». Сборник из тринадцати историй привлекает внимание критиков. Читателям тоже увлекательно, но, понятное дело, проза не для всех. Изысканная, переливчатая, с вывертом и подскоком. Святой простоты в ней маловато. Зато — сколько живого, можно сказать, огнедышащего таланта! Неслучайно я привёл в самом начале слова И. Грековой, критика, чьи инициалы легко бы украсили портретную галерею этой книги.
Толстая называет своих героев, да и просто зевак, проходимцев, особенно — и судьбой их наделяет такой же. Петерс, Изольда, Поцелуев, Симеонов, Александра Эрнестовна, Марьиванна, Вероника Викентьевна, Тамила, Ада Адольфовна. И это только люди! Мир Толстой богат на флору и фауну: в нём есть не только «изысканные чудаки, снобы, любители, эстеты», но и Змей, Индрик, Хиздрик, Сухой, птица Сирин и некий «совершенно голый человек». О самых трагических, неоднозначных ситуациях и контекстах Толстая пишет так, словно всё это волшебный фонарь и театр теней.
С любовью, злобой и очарованием.
О чём рассказы Толстой? Давайте посмотрим. Вот старательная Зоя очень хочет выйти замуж, но двубородый сожитель будто издевается над её желанием («Охота на мамонта»); вот мальчик, живущий на даче, остро переживает смерть любимого дедушки («Свидание с птицей»); вот Симеонов, поклонник певческого дара Веры Васильевны, влюбляется в её голос и сильно разочаровывается, когда решает навестить старуху, а та оказывается весела, полна здоровья и какого-то неприличного интереса к миру («Река Оккервиль»); вот полный забот молодой отец узнаёт о том, что где-то медицинским путём можно удалить тоску («Чистый лист»)!
За редким исключением Толстая пишет о реальном, через быт и усталость. Огни карнавала разгораются в описаниях, эпитетах, словесных характеристиках, еле заметных акцентах, подначках и подмигиваниях. С грубым материалом будней Толстая проворачивает — литературой — то же, что Хичкок любил делать кинематографом: избавляет жизнь от пятен скуки. Трагические, без шуток, судьбы почти всех героев почти всех её рассказов преображаются словом, через красоту формы возносятся к какому-то запретному, тайному свету.
Не стоит, впрочем, полагать, что это стылая красота мертвой принцессы (аристократические метафоры Толстая вообще очень любит): в нужный момент писательница огорошивает и не менее аристократическими просторечиями, и совсем уж внезапным для советской — неважно, что «перестройка», уже «АССУ» сняли», — радикализмом, натуральным шок-контентом. Обойтись без спойлеров тяжело, поэтому, опять же, рекомендую прочесть эти рассказы, вряд ли пожалеете: те же «Охота на мамонта» и «Огонь и пыль», убери из них речевое колдовство, мигом окажутся чем-то вроде первого кошмара Веры Павловны.
Это отрывок из «Свидания с птицей», рассказа безукоризненно готического, очень страшного и грустного. Толстая остраняет картинки с выставки советской действительности — тут, среди дач, загородных домиков, и колдуют, и воскресают, и постигают счастье, а чуть дальше, в большом кирпичном городе, где, казалось бы, сплошь милиционеры, нянечки, старушки и школьники, своя игра, своя охота! Похоже в те годы работала с актуальным материалом Людмила Петрушевская — другое дело, что её изломанные коридоры губительны и надрывны до последнего вздоха, а у Толстой всё — как бы сказать? — скорее минорно, как неминуемое прощание на перроне.
Вместе с тем рассказы сборника очень задорны. Одинокую пожилую женщину Толстая спокойно может описать как «задыхающуюся тушу», в которой «погребено вон то белое воздушное существо в воздушных перчатках», а потом, например, обрисовать «телепатические флюиды» (о, как это в духе «перестройки»!), посылаемые бедной Зоей сожителю, чтобы тот взял её наконец в жёны; и даже Чебурашку писательница вспомнит не самым ласковым словцом, определив как «дерзкий вызов школьному дарвинизму, непарное мохнатое звено эволюции, выпавшее из расчисленной цепи естественного отбора».
Это странный, чудесатый мир, но не забывайте, что такой он благодаря словесному колдовству!
Из всех рассказов сборника заметно выделяется «Чистый лист» — самый, пожалуй, петрушевский сюжет Толстой. Игнатьев устал, Игнатьев тоскует, тяжело ему, конечно, супруга, ребёнок, дом-работа-дом, никаких курортов и адюльтеров, но товарищ подсказывает, что в Москве есть спасительный медицинский центр, где таких сморчков как Игнатьев переделывают в уверенных, добротных сверхчеловеков. Молодой папаня одобряет план медицинского вмешательства — несмотря на то, что перед приёмом по коридору прокатывают одного излечившегося: весь в заплатах и кровавых бинтах.
Нагнетая ожидание, Толстая выруливает сюжет к ядовитой сатире на гонки, моды и «перестройки»: очнувшись после операции, Игнатьев тотчас обращается к врачу как к «доку», и, естественно, ничем уже себя хиленького не напоминает. У него новый смех — «вроде визгливого лая», он буквально «в отпаде», у него всё «о’кэйчик», поскольку «приятно чувствовать тупой пятачок в солнечном сплетении». Игнатьев выходит на улицу, чтобы вдохнуть полной грудью. «Всё хорэ», он «почапал» и хочет узреть, «ё моё», как прекрасные дамы вокруг «шлёндрают», без этого ведь никуда.
Редкое сочетание: мёд, кровь, мак, цикута. Похоже на сентиментальную жестокость, но Толстая бережно относится к блуждающим среди её сюжетов изгоям. Если и ругает, то походя, обязательно даруя искупление: беды позабудутся, ручейком глухие утекут печали, и станет хорошо: как бы жизнь ни била, лишь бы всё, это всё не напрасно было! В упоминавшейся рецензии на сборник, авторства И. Грековой, есть точное на этот счёт замечание: «“грустные обстоятельства” присутствуют почти в каждом рассказе Т. Толстой и неизбежно возбуждают волну жалости. Удивительна тяга молодого автора ко всем разновидностям людского неблагополучия — к старости, болезням, несчастьям, даже уродствам».
Но всё это объяснимо: трогательный, жалостливый мир рассказов Татьяны Толстой — мир самого подлинного, безрассудного карнавала, где свершаются убийства, исцеления, шарады и погромы, и даже если кто-то «повесился от болезни мочевого пузыря», то он всё равно живёт, соседствует со всяческими Марьиваннами и пыльными Сонями. Может показаться странным, что на краю советской истории — и истории советской литературы — вдруг появился такой удивительный, заковыристый литературный артефакт, но чем, если не барокко передавать состояние перехода, мучительной невнятицы, привокзального бардо, в котором застряли добропорядочные сограждане?
Их много, слишком много, но все они — заслуживают внимания.
Спустя тридцать шесть лет после ошеломительного дебюта у Татьяны Толстой вышла книга бесед «Истребление персиян» — бесед с ушедшим в 2020 году Александром Тимофеевским, легендарным кинокритиком, публицистом и эрудитом. В ходе обаятельных диспутов, согласий-несогласий и теоретизирований на случай писательница формулирует одну крайне важную мысль — важную в первую очередь для понимания её собственного творчества и внимания к странному, различному, необычайному:
Дачная Атлантида дебюта и последующая империя фантасмагорического, трагически хрупкого, своенравного, — за долгие годы творческого пути Татьяна Толстая напишет множество историй, и все они — без исключения — будут вызывать чувства. Одним достанется восторг, другим злоба, третьим раздражение и зависть, но, что любопытно, писательница не изменит своему чутью, взгляду, пониманию — барокко для всех даром, и пусть никто не уйдёт скучающим, — и даже Кысь, которую никто не видел, но все боятся, подтвердит главное: жизнь прекрасна и удивительна, а если вы хотите стерильности, то, пожалуйста, встаньте в очередь.