Пуговица Сталина
В издательстве АСТ скоро выйдет в свет новый роман Юрия Полякова «Дедушка влюбился». По давней традиции автор предлагает читателям «Аргументов недели» эксклюзивный отрывок из нового сочинения, которое, надо полагать, многих удивит своей остротой и смелостью в описании как личной, так и профессиональной жизни главного героя Севы Ригина. Он работает «говорящей головой» на телевизионном «Арт-канале». Все совпадения с нашей замечательной реальностью, обнаруженные читателями в романе, случайны, но неизбежны…
Петька жил рядом, в Сивцевом Вражке, в огромной квартире, оставшейся от покойного тестя Мстислава Егоровича, генерал-лейтенанта медицинской службы, жуткого матерщинника и выпивохи. Тёща Кира Семёновна была почти вдвое моложе мужа и безвылазно обитала на даче в Перхушкове, отлучаясь оттуда только на международный фестиваль флористов «Роза мира» и в Кисловодск, где лечила гастрит, который возник на нервной почве в те давние времена, когда её отца, потомственного дантиста, привлекли по делу космополитов, и обострился после замужества. Похоже, супруги, родив дочь, просто разъехались, не совпав телами или характерами.
Арбатский дом, облицованный бежевой «кремлёвкой», был сплошь покрыт мемориальными досками в честь известных военачальников. Только потом мы узнали, что наша скромная однокурсница Ленка Ершова, которую Шурин взял измором, проходив за ней хвостом почти пять лет, – дочь знаменитого военного хирурга, поздний ребёнок от второго брака, любимица отца. Первая жена Анна Петровна, почти ровесница, тоже была врачом. Они познакомились во фронтовом госпитале, сошлись на всю жизнь, но она умерла от скоротечного рака, не дожив до сорока. Детей Анна Петровна иметь не могла: осколок, залетевший в операционную палатку, сделал её бесплодной.
Генерал Ершов прославился тем, что разработал и внедрил в практику уникальную операцию по восстановлению утраченной в бою мужской оснастки – то была массовая травма военного времени. Технология такая: из фрагмента ребра и куска кожи, вырезанного со спины, формируется сам член, кусок вены, взятый из ноги, заменяет уретру, обеспечивающую как мочеиспускание, так и семяизвержение, а поскольку кость вживлялась в остаток пещеристого тела, то воссозданный грешный орган не только реагировал на половое возбуждение, как и его природный предшественник, но даже имел преимущества, всегда будучи твёрд и годен к употреблению.
Ершов получил за свою прорывную методику Сталинскую премию, стал профессором, академиком, возглавив целую экспериментальную клинику в Сокольниках. Чтобы понять, как ценили генерала, достаточно сказать, что Мстислав Егорович участвовал в консилиумах, когда членов Политбюро подводило здоровье, особливо по мужской части. В 1953-м он вошёл в комиссию, надзиравшую за вскрытием тела Сталина, и был уверен, что вождя «ухайдакали соратнички».
Когда, вернувшись из армии, я впервые появился в Сивцевом Вражке в огромной квартире, застеленной коврами, заставленной красной мебелью, книжными шкафами и завешанной картинами в золотых кудрявых рамах, то испытал классовую оторопь. Генерал в свои семьдесят был ещё бодр, двадцать раз мог подтянуться на стальной перекладине, вмурованной в стены поперёк длинного узкого коридора. И хотя с молодой женой, Ленкиной матерью, они жили порознь, якобы «для сохранения свежести чувств», каждую субботу он ездил в Перхушково исполнять супружеский долг, но возвращался всегда недовольный. По квартире Мстислав Егорович ходил в синей шерстяной олимпийке и валенках с обрезанными голенищами, крестился на иконы в углах, а новых гостей подводил к портрету, висевшему в огромной гостиной:
– Знакомьтесь, моя жена Анна Петровна, урождённая Гурьева. Военврач второго ранга.
С полотна кисти того самого Лактионова смотрела, как живая, женщина, невероятной красоты, одетая в вечернее платье по моде 1950-х, с театральной бисерной сумочкой в тонких, но сильных пальцах. Глядя на неё, становилось ясно: разлюбить такую женщину, даже если она давно умерла, невозможно. Из случайных фраз и обмолвок, я понял, что вторым браком, как порядочный человек, Ершов женился на своей секретарше, когда та оказалась в интересном положении. Но дочь, родившуюся в результате этой служебной связи, он обожал до самозабвения.
Когда мы зависали в Сивцевом Вражке (а случалось это не часто, так как Ленка терпеть не могла наши пьяные посиделки), генерал к нам непременно присоединялся, выпивал, слушал, спорил, горячился, как мальчишка. Особо он благоволил к Котомкину и всякий раз просил:
– Ну давай, давай, скабрезник, порадуй ветерана!
Кот закатывал глаза и читал, подвывая, что-нибудь из новенького:
Как сказал поэт Новалис:
«Где ты, чистых грёз уют?»
Раньше дамы отдавались,
А теперь они дают!
– Ай, молодец! Дай почеломкаю!
Генерал был лютым сталинистом и антисемитом, хотя вторым браком женился на еврейке. Тут они с зятем сошлись и часто вдвоём под рюмочку слушали бесконечное «Кольцо Нибелунгов», эти редкие в СССР пластинки врач привёз из ФРГ, куда летал на симпозиум по пластической хирургии. Мстислав Егорович считал: все наши неприятности из-за того, что подлюка-кукурузник развенчал Кобу, выставив генералиссимуса из Мавзолея. Про тайную операцию по выносу тела вождя он нам неоднократно в подробностях рассказывал в застолье, хотя эта информация в ту пору была засекречена. Но один пациент-фронтовик, которому он своим чудодейственным скальпелем вернул счастье мужской боеготовности, служил тогда, в 1961-м, заместителем коменданта Кремля полковника Мошкова и лично участвовал в тайном перезахоронении.
Решение было принято вроде как по настоятельной просьбе Кировского и Невского заводов, о чём с трибуны 22-го съезда доложил первый секретарь Ленинградского обкома партии Спиридонов. Делегаты единодушно одобрили. Свою роль, конечно, сыграло и выступление старой большевички Доры Лазуткиной. Член партии с 1902 года, соратница Ленина, подруга Крупской, она сообщила оторопевшему залу, что Владимир Ильич неоднократно лично приходил к ней во сне и жаловался, мол, неприятно ему лежать рядом с человеком, подло извратившим великую идею и погубившим столько верных борцов за всеобщее счастье. Полоумной бабке аплодировали стоя, зная, что на трибуну её запустил сам Хрущ, другие бы не отважились: психиатрический диагноз старой большевички был известен.
Приказ пришёл 30 октября, а уже в ночь с 31-го на 1-е закипела работа. Начальник 9-го управления КГБ генерал-полковник Захаров по заданию Никиты отобрал восемь надёжных офицеров для переноса тела и шестерых верных бойцов для рытья могилы. Сначала собирались похоронить тирана на Новодевичьем кладбище, где впоследствии закопали самого кукурузника, но глава московских коммунистов Демичев высказал опасения, что там нет надлежащей охраны, а фанатики сталинизма, воспользовавшись этим, могут выкрасть труп своего кумира. Тогда надумали упокоить опасные останки у Кремлёвской стены, где всё под неусыпным контролем.
С вечера оцепили Красную площадь, отгородили Мавзолей таким дощатым забором, чтобы даже с последнего этажа ГУМа ничего не разглядеть, быстро выкопали яму, обложили стенки бетонными плитами, прикрыв фанерой. Тем временем в столярной мастерской Девятки сколотили гроб, обтянув снаружи красным, а изнутри чёрным крепом. Художники «Арсенала» намалевали транспарант «под гранит», чтобы на первое время, пока умельцы готовят цветной камень, закрыть две революционные клички, ведь 7 Ноября войска и трудящиеся с транспарантами должны пройти мимо усыпальницы, где красуется отныне одно-единственное имя – Ленин.
Надёжные офицеры под командой Мошкова, открыв прозрачный саркофаг, перенесли вождя вниз, в лабораторию, где специалисты регулярно проверяли состояние тел, проводя бальзамические манипуляции. Мстительный Хрущ, которого Сталин заставлял за провалы в работе плясать гопак перед членами Политбюро, сначала велел раздеть учителя народов донага и в таком виде сунуть в гроб, но Шверник и Мжаванадзе отговорили, мол, Никита, не буди лихо, всем нам на смертном одре лежать!
В результате раздевать мумию не стали, исполнители дрожащими руками сняли с мундира, как приказано, Золотую медаль Героя Соцтруда (Звезду Героя Советского Союза Сталин не носил), спороли погоны генералиссимуса и заменили золотые пуговицы на латунные, быстро споров старые и пришив новые, благо военный человек иголкой с ниткой владеет не хуже, чем штыком. Всё это отнесли и сдали по описи в Охранную комнату, где сберегались награды и регалии всех, кто замурован в Кремлёвской стене.
– Пуговицы-то зачем? – удивился Кот, слушая рассказ генерала. – Драгметалл копили, что ли, скупердяи?
– Да нет же! Из чёрной зависти, чтобы осрамить великого покойника! Сами-то они в истории ноль без палочки, а он – титан! Торопились страшно: к утру всё должно выглядеть, словно так всегда и было. Иначе полетят головы.
Тело переложили в готовый гроб, вынесли наружу, поставили на деревянные козлы, вроде как проститься. Шверник зарыдал, ослаб, и охрана подхватила его под руки. Крышку заколотили, прах опустили на верёвках вниз, офицеры, несмотря на запрет, бросили в могилу, как велит обычай, по горсти земли. Яму засыпали, придавив сверху плитой с краткой выбитой надписью:
СТАЛИН Иосиф Виссарионович (1879–1953)
Это уж потом, при Брежневе, мраморный бюст появился… Перед рассветом быстро убрали ограждение, подмели мусор, генерал Захаров подписал протокол о перезахоронении, а полковник Мошков с офицерами передвинули Ильича на середину прозрачного саркофага, будто он всегда один-одинёшенек и лежал. Утром, когда Мавзолей открыли для доступа трудящихся, народ обалдел: «Сталина-то куда подевали?» В толпу специально внедрили сотрудников КГБ, переодетых в штатское, и те доложили: особых протестов и возмущений не наблюдалось, но люди серчали, что с ними, принимая такое важное решение, не посоветовались…
– Успели народу голову задурить троцкисты недобитые! – буркнул Мстислав Егорович и предложил выпить за вождя стоя, не чокаясь.
В ту пору мы все, кроме Шурина, были убеждёнными антисталинистами «огоньковского» разлива, но всё-таки поднялись и выпили, зная крутой нрав хирурга: в гневе он мог запросто оторвать то, что с таким искусством пришивал.
Впрочем, в гостях у однокурсника, как я уже сказал, мы бывали нечасто: Ленка ненавидела наши шумные застолья и терпела нас не чаще чем раз в квартал, не помогали даже гвоздики, которые ей всегда приносил галантный Кот. Зато генерал обожал гостей и был хлебосолом, к нему заглядывали, чтобы выпить и поговорить о жизни, друзья-однокашники, поседелые ученики, пациенты, возвращённые в лоно супружеских радостей.
Как-то при нас на огонёк с бутылкой коньяка зашёл знаменитый комик, игравший в кино незадачливых громил-хулиганов. Дело было в праздничные майские дни, и на пиджаке гостя мы заметили внушительную наградную колодку. В миру актёр оказался вежливым, стеснительным и немногословным. Мы выпили вместе ещё раз за Победу, и Мстислав Егорович увёл гостя в свой кабинет.
– И он тоже? – спросил Кот Ленку, показав пальцами «ножницы».
– Да, – нехотя кивнула она. – Кажется, не совсем удачно вышло, очень сложное ранение.
С тех пор, когда я вижу этого давно умершего актёра в старых советских комедиях, мне совсем не хочется смеяться.
Однажды, затарившись в Смоленском гастрономе, мы зашли к Петьке обсудить недавний путч. Генерал, как обычно в валенках и олимпийке, встретил нас на пороге словами:
– Вы слышали, кого Меченый министром обороны назначил?
– Вроде, Шапошникова…
– А вы знаете, как его в армии зовут?
– Нет.
– Человек, который смеётся. Это катастрофа! Сколько взяли?
– Вот… – Мы предъявили ему новинку – два пузыря хлебного вина №21 с затейливой этикеткой от Смирнова, поставщика двора Его Императорского Величества.
– Мало. Бегите сразу за добавкой! Я сегодня нажрусь…
После развала СССР генерал сильно сдал, перестал делать зарядку и подтягиваться, а расстрел Верховного Совета в 1993‑м его доконал. Он слёг, отказывался от еды, только пил неразбавленный медицинский спирт, его исправно приносили, проведывая, ученики. Возбудившись от алкоголя, Мстислав Егорович сначала нёс таинственный вздор о том, что мог бы спасти страну, но пока на троне пьяница Ельцин, это невозможно. Потом хирург требовал, чтобы на его могиле поставили стелу в виде эрегированного члена. Усохший до неузнаваемости, он пел «Подмосковные вечера», разговаривал с портретом первой жены, плакал, потом отключался. Организм у него оказался крепким, так продолжалось несколько лет, но однажды генерал просто не проснулся. Отпевали Ершова в церкви при Ваганьковском кладбище, старенькому батюшке ассистировал Свинок, ставший, как и мечтал в детстве, священным иноком…
Через год Шурин озаботился памятником, его безвозмездно взялся изваять сын одного из пациентов. Собственно, благодаря умению великого хирурга скульптор и появился на свет. Помня волю усопшего, за основу народный художник взял известные римские обереги, в изобилии найденные при раскопках. Талисманы представляли собой изогнутые от напряжения бронзовые фаллосы с крылышками. Петька водил нас в мастерскую, мы видели макет будущей стелы из пластилина в натуральную величину, и ушли под впечатлением. Однако, когда информация о будущем монументе дошла до дирекции кладбища, грянул скандал, окончившийся бесповоротным запретом на такой неприличный способ увековечивания памяти усопшего. Тогда мудрый скульптор, поразмышляв, предложил оригинальный выход.
Если печальный долг или любознательность занесёт вас на Ваганьковское кладбище, направьтесь от входа строго по центральной аллее, а затем сверните направо в четвёртый проулок, вскоре вы увидите бронзовую фигуру хирурга, склонившегося над операционным столом. Ему ассистирует редкой красоты женщина-военврач. Это они, навеки неразлучные Анна Петровна и Мстислав Егорович. Как говорится, предмет оперативного вмешательства снизу не виден, супруги вознесены на высокий пьедестал, но, если вы не поленитесь подняться на цоколь, для чего имеются ступеньки, вам откроется то, за что генерал получил Сталинскую премию…
И тут появился Шурин.
– Извини, Рига! Ты знаешь, я никогда не опаздываю. Форс-мажор. А где рулька?
– Греют.
– Отлично! Это мне? – он кивнул на бокал моего нефильтрованного.
– А кому же ещё?
– О-о-о! – Петька, как и положено, сделал мощный глоток, опорожнив пол-ёмкости, потом перевёл дух и почти допил оставшееся. – Хорошо-о-о! Весь день мечтал! Рассказывал детям про Онегина, а сам о пиве думал.
— Это ещё туда-сюда. Если бы ты знал, о чём я иногда думаю, когда эфир веду!
– Догадываюсь. А что ты сегодня такой смурной?
– Дона убирают. Уже убрали, если честно…
– Ёлы-моталы! За что? Я же смотрю ваш канал, всё на аптекарских весах вымерено, комар носа не подточит.
– Видимо, время пришло.
– И кто же будет?
– Пока не ясно. Но боюсь, меня скоро вышибут.
– Манана? – нахмурился Шурин, осведомлённый о моём конфликте со старой грымзой.
– Да, сожрёт – не подавится.
– Ох, они доиграются! У вас и так там русских рож почти не осталось, – он начал осёдлывать своего любимого конька.
– Петя, умоляю, сегодня без евреев! И так тошно…
Тут наша молниеносная Лара принесла рюмки, с профессиональной памятливостью поставив передо мной бураковую, а перед Шурином – «термоядерную-чили».
– Спасибо, умелица! Это мой однокурсник, наш с вами коллега – филолог…
– Очень приятно!
– Петя, у вас в гимназии есть вакансии?
– Спятил!
– Ещё пива? – спросила выпускница университета, усмехнувшись с пониманием.
– Конечно! Нефильтрованного.
– Я быстро…
Шурин проводил самарскую красавицу безнадёжным взором узника семейных ценностей.
– Тебе нельзя! Ты однолюб. Давай лучше за детей и внуков! – Я поднял свою рюмку.
Мы чокнулись, выпили, и у Пети от «термоядерного чили» перехватило дыхание, он выпучил глаза, побагровел, потом просипел:
– Это что было?
– Комплимент от заведения, чтобы не опаздывал.
– Ну ты и гад! – Он судорожно глотнул остаток пива.
– Какую тайну ты хотел мне рассказать?
– Погоди – отдышусь… Сейчас… Ты помнишь моего тестя?
Но тут спасительница Лара бегом принесла нам не только скворчащую рульку, но и ещё два нефильтрованных пива.
– О, спасибо! – Шурин припал к бокалу.
Он набросился на свиное колено, как воинственный каннибал на конечность кровного врага, поверженного и зажаренного заживо. Я не отставал... В какой-то момент показалось, мы ни за что не осилим огромную голядь, но настойка нас взбодрила, а подоспевшее пиво придало новые силы, и вскоре на блюде остались лишь кости, как после привала неолитических охотников.
– На чём я остановился? – сыто спросил Шурин.
– На покойном тесте.
– Да… Но ты, Рига, учти: это должно в тебе умереть!
– Клянусь моей последней женщиной! Колись!
– Так вот, Мстислав Егорович перед смертью передал мне одну вещицу…
– Интересно, какую?
– Вот эту! – Однокурсник вынул из жилетного кармана и выложил на лоснящуюся столешницу пуговицу от военного кителя.
Я взял её в руки: тяжёленькая, явно золотая. Нацепил очки: на выпуклом аверсе отчеканен с ювелирной тонкостью герб СССР, из плоского реверса торчит, как положено, петелька, а ближе к краю, если присмотреться, видна проба: звёздочка с серпом и молотом и три цифры – 585.
– Не может быть… Та самая?
– Да, это пуговица Сталина.