Прима воронежского драматического искусства Надежда Леонова о театре как способе существования
Да, актриса Леонова хорошо известна и, конечно же, любима. В первую очередь – за редкое сочетание блестящей работы на сцене, намагничивающей, отточенной с годами внешности и умения привнести в спектакль личное - глубинное раскрытие каждой своей роли.
Но в Международный день театра мы мало говорили об этих ролях и постановках за долгую творческую биографию актрисы. Гораздо больше - о театре как способе существования и возможности проникнуть в самую тайну многих земных вещей.
- Надежда Константиновна, вы ведь не воронежская – родом из Улан-Удэ. И театральное происхождение, решение стать драматической актрисой тоже родом оттуда?
- Да, у меня было довольно не простое детство – тоже в своём роде драматическое, с сильным чувством одиночества. И уже с ранних лет я начала заниматься в разных театральных кружках.
- То есть это одиночество помогло обнаружить драматургию вокруг, а себя - как актрису?
- Оно мне давало силу. А по жизни было тогда трудно. Не то чтобы я оказалась совсем обездолена, но послевоенные отголоски ещё были сильны. Всюду фронтовики, папины однополчане. И почти все школьные учителя - из репрессированных. Люди окружали очень хорошие, с высоким культурным уровнем. Между тем, был голод, и меня, шестилетнюю, в 4 утра перевязывали платком и ставили в папиных валенках в очередь за хлебом. А папа был родом из дворянской семьи. Любил музыку, пел, играл на разных инструментах. Всю войну прошёл рядовым, подвозил орудия на передовую, в самое пекло, дошёл до Берлина и не получил ни одного ранения. Но потерял голос, и для него, человека музыкального, это была трагедия. Работая на заводе, стал выпивать. А мама была детдомовская, всё время болела. Когда они познакомились, папа маме сказал: «Нинель, мы с тобой вместе посадим картошку и капусту». И она сразу согласилась выйти за него замуж. Но единственный человек, который мною хоть как то занимался до пяти лет, была та самая дворянская бабушка. Она посвятила меня в театр, учила правильной артикуляции. А если я делала ударения не так, то сажала в кладовку. Вообще я была отрешённым ребёнком, не слишком заинтересованным в учёбе. Меня больше привлекали замороженные лужи на асфальте. Хорошо помню: иду в школу и по дороге на очередной луже давлю туфлей на осколки тонкий, и увлекшись, могла пройти мимо школы. А в классе бесконечно смотрела в окно. Вот как-то совсем плохонько всё складывалось. Но если возникала сложная ситуация – концентрация и собранность мгновенная.
- А теперь вас называют одной из самых «интеллектуальных» актрис отечественной сцены. Какие периоды вашей уже театральной жизни этому способствовали?
- На самом деле подлинная осознанность в профессии пришла ко мне очень поздно. Годам к сорока. А прежде я жила эмоциями.
- Говорят, что для актёра эмоции на сцене, работа на этом нерве важнее осознанности.
- Важнее – гармония. Да, многие считают, что актёр не должен много думать. Он просто должен исполнять волю режиссёра. И в самой сути профессии заложена такая потребность – постоянного перевоплощения и игры. Мы вот сейчас с актёром Женей Чистяковым в коридорах театра играем постоянно - обожателей друг друга. И даже пугаем персонал своей «страстью». Но мы сыграли и пошли дальше по своим делам. Да, вот такая потребность, и если ты её в себе не сохраняешь вне сцены, то актёрская природа начинает тебя покидать. А когда режиссёр ставит предо мною самую невероятную задачу, то я должна идти на неё «без страха и упрёка», выполнить на отлично и собрать аплодисменты
- Успех для актёра – самое главное?
- Он очень важен. Признание зрителей – мощная поддержка на сцене. Если зрительный зал аплодирует – значит, отданная нами энергия до него дошла и теперь через хлопки возвращается. Вот так опустошиться, передать всю себя зрителю – значит, благодаря ему наполниться заново. И всё-таки это не самоцель – работа на публику. В программке как написано? «Роли и исполнители». В первую очередь мы являемся исполнителями чужой воли, глобально. В ментальном, физическом, духовном смысле актёр становится инструментом передачи не только режиссёрского замысла, но главных смыслов Свыше. От того, что ты накопил за свою жизнь, что читал, видел, пережил, с кем и как общался – от всего этого и будет зависеть настройка и правильное звучание твоего «инструмента» на сцене. Именно за этим я туда иду. Мне нужно быть проводником этих главных, уловленных за жизнь смыслов в нашем общем духовном пространстве, с последующей их передачей. Что-то сначала самой разгадать в этой жизни и потом прояснить это в зрителях. В этом – сама суть сценического опустошения для накопления своих новых сил и развития своих «настроек». Она важнее славы, количества ролей и прочего актёрского багажа. Ну что такое слава? Вышел на сцену, стал блистать, получать награды и звания, а потом какой-нибудь медийный скандал или полный разворот «трендов» - и тебя уже нет, все забыли. Мое тщеславие с годами улетучилось напрочь. И я теперь дышу спокойно.
- Но сами-то вы прославились, и не только в Воронеже. В конце 90-х по приглашению известного российского режиссёра Вячеслава Гвоздкова четыре года играли на сцене Самарского академического театра драмы. По моим ощущениям, в конце XX века творческому человеку там вообще было легче дышать. Ваш учитель по институту искусств, а затем первый ваш режиссёр в Кольцовском театре Глеб Дроздов тогда тоже отсюда уехал, создал новаторский театр в Тольятти. А вы стали звездой самарской драмы, получили почётное звание «Лучшая актриса Самарской губернии». Логика этой траектории такова, что дальше - уже только Москва, Петербург, столичная сцена. А вы вернулись в Воронеж в родной Кольцовский театр. Почему?
- Отчасти сработал синдром Мандельштама. Помните у него «Пусти меня, отдай меня, Воронеж!»? Я тоже не местная, поначалу после духа Байкала не принимала Воронеж. Но потом притерпелась и полюбила крепко. Расстаться с этим городом навсегда трудно, он затягивает. И ещё я была достаточно труслива и беззащитна. Но Вячеслав Гвоздков звонил, звал, и я пошла к главному режиссёру нашего Кольцовского театра Анатолию Иванову, рассказала, как есть. Но пошла за защитой, за тем, чтобы он меня не отпустил. Он мне говорит: «А ты мне и не нужна здесь!». Это была у него такая форма обиды. И я тоже обиделась. Думаю: раз не нужна, значит поеду в Самару. Меня сразу повели представлять тогдашнему губернатору Константину Титову. Да, там всё было другое – культура, иерархия, нравы. Но в самом театре был кризис, и на меня смотрели как на приехавшую занять чужие звёздные места. Я всё это увидела и решила: нет, я не штрейкбрехер. Чужих мест мне не надо. Вернулась в Воронеж. Но начались звонки из Самары – от губернатора, от Гвоздкова. Вячеслав Алексеевич вдруг очень просит: «пожалуйста, приезжай, помоги». А перед искренним человеческим «помоги!» я всегда беспомощна. Снова поехала в Самару. И как-то умудрилась стать своей – и среди «своих» , и среди «чужих». У каждого своя правда, я старалась не вникать, а в целом люди все вокруг оказались хорошими. Стала привыкать к театру, к городу. Но за четыре года сильно измоталась между Воронежем и Самарой. Ностальгия – это такое, особо свойственное мне состояние. Знаю, что куда меня ни пересади, на самую благодатную почву, всё равно буду скучать.
- Итак, вернулись назад, а не пошли вперёд, вверх - по вертикали славы.
- Для меня знаете, что самое главное, как бы пафосно это ни звучало? Выйти на сцену и иметь право говорить. А для этого важны не «вертикаль», не карьера, а порядок в душе. Вот там, в моей, а не в общепринятой картине мира, должно быть всё уложено правильно. Только это даёт энергию. Только так я могу быть цельной, сильной, отдающей, проводящей те самые главные смыслы. И ещё самое важное - я вернулась к Иванову. Он умел учить и стал моим главным учителем, умел без давления и напора, без лишней возвышенной дидактики, а мягко и чутко передавать особую магию сцены. Взять за руку и бережно вводить в этот иррациональный мир. Он тогда нам, актёрам, как будто передавал что-то самое важное перед своим уходом. Я расслышала - и стала смелее, мудрее, сильнее. Хотя в душе Анатолий Васильевич был также одинок, как и я. И ещё по поводу славы и вертикали: я никогда не пойду на компромиссы, которые ломают личность. А подниматься туда наверх – значит ломаться. Многие после такой ломки потом долго не живут. У меня на это «чуйка» мощная, и она мне говорила: вот туда наверх тебе не надо.
- Есть ли у вас особо любимые роли?
- Особых нет. Но с юности завораживал Еврипид, сама мощь, ритм его драматургии. «Есть зелье в нас самих, и не краса, не думай – сердца чары…» - с юности я учила наизусть, и всегда была мечта сыграть в его трагедиях. Его поэзия вливалась в меня, словно тайный нектар жизни.
- А как же «Ненормальная» в постановке Анатолия Иванова? Ведь 12 лет аншлага.
- Не могу сказать, что это любимая роль. Любимо то, как с нею работал режиссёр, что он для меня в итоге приготовил. Но это Иванов – с ним никогда не было страшно, и, наверное, мы с ним похожи. Он был немногословный. Я могла подойти к нему, попросить: «Анатолий Васильевич¸ ну поставьте что-нибудь поэтическое!». Он буркнет: «Я не люблю поэзию». А сам был весь наполнен ею. В «Ненормальной» он всё переписал, убрал мат, и получился новый Чехов, а моя роль – лёгкая, органичная, приятная, словно специально для меня написанная. И всё-таки Еврипида у меня не было. Но знаете, можно и ничего не сыграть, и главная твоя роль останется в тебе и будет просто путеводной звездой. Хранить и держать на плаву. А Чехов это или Еврипид – неважно. Главное, что это есть внутри тебя. Снаружи всё равно получится несовершенно. Я вообще не считаю, что здесь, снаружи, что-то происходит.
- В чём состоит сейчас ваше вдохновение?
- Сохранить себя в работе, в ролях, какие есть, и ни на секунду не допускать себе небрежности. На меня уже нет столько драматургии, сколько бывает в молодости. Но мне, например, доставило большое удовольствие играть в эпизодической роли в постановке «Дым» нашего главного режиссёра Владимира Петрова по Тургеневу. Я наконец поняла, что эпизод – это сложнее, чем главная роль. В главной роли ты вышел и с первых шагов себя понёс. Где-то оступился, сыграл неправильно, но ничего, играешь дальше – здесь всё твоё. А в эпизоде надо за пять минут войти в ткань пьесы и сразу вытащить образ, попасть в десятку. В общем свои персональные точки роста есть всегда и везде. Но мы, актёры, ведь ещё экстремально зависим от многих факторов. От погоды, от того, как складываются звёзды, зависим. Идёшь на сцену, а там наверху – магнитная буря или коридор затмений. Ты идёшь совсем без сил, а впереди – «Вишнёвый сад».
- В «Вишнёвом саде» в постановке Владимира Петрова вы сыграли очень интересную Раневскую. По крайней мере – не чеховскую.
- И очень благодарна за это Владимиру Сергеевичу. Он предложил мне раскрыть совсем новый образ главной героини. Поначалу, на первых репетициях у меня появилось неприятие, но потом я поняла, что Петров хочет рассказать другую историю, в которой изломанная издёрганная Раневская – просто Мадонна, всё понимающая, прощающая, жертвенная. И с огромной внутренней силой во всей этой мягкости. Я поняла, что Петров сумел не исказить, а очень точно обнаружить подлинный образ чеховской героини, и именно по этой дороге повёл меня. А вот настоящий опыт профессионального обнуления у меня случился раньше – в спектакле молодого режиссёра Никиты Рака по пьесе совсем молодой Ярославы Пулинович. Там мне досталась роль Арины Аркадьевны – спивающейся матери. Я говорю Никите: «Вы не ошиблись? У нас столько характерных актрис. Почему я?». «Да, вы. Потому что вы смешная», - отвечает Никита. Я предложила три дня порепетировать, и если не получится, то выхожу из спектакля. Если не моя органика, не моё обаяние, то зачем себя ломать? Но всё получилось. Более того, со мной начали происходить совершенно невероятные вещи вне сцены. На улице ко мне вдруг стали подходить выпившие женщины, которые, конечно же, не знают, что я актриса нашего драмтеатра. Подходит одна, лет сорока и говорит: «Привет, подруга!». Я говорю: «Привет». Она, с трудом выговаривая, стала рассказывать, что записалась на курсы фламенко, и вот идёт туда впервые. Я стою и думаю: «Какая сволочь сломала ей жизнь?». Фламенко – это излом, сама трагедия в пластике. И может, женщина сейчас сама всё это придумала про курсы. Н я вдруг почувствовала, что за женским алкоголизмом, в отличие от запоев сильного пола, всегда стоит мужчина. Я стала на улицах наблюдать за другими выпившими женщинами, искать, собирать образ. И на сцене случилась та самая магия. Образ сам прорвался из меня. Спектакль вызвал фурор.
- Вероятно весь секрет – в безоговорочном доверии режиссёру, даже если идёт внутреннее сопротивление.
- Режиссёру всегда надо доверяться безоговорочно, любому! Потому что на сцене мы делаем общее дело. Ещё в 1985 году в наш театр приезжал великий Роман Виктюк ставить пьесу Арбузова «Виноватые». И нам говорил: «с умными вопросами – сразу на выход!» Виктюк был настоящим волшебником, экстрасенсом. Он умел создавать из актёра всё, что угодно. И мы потом ещё долго оставались под его гипнозом. В нём работала тайная энергия. Однажды на репетиции кто-то дал ему яблоко. Он посидел с ним в руке, а потом передал мне: на, подержи пока. Я беру яблоко – а оно печёное. Спеклось в его руке. Если б это было не со мною, я бы не поверила. Вся эта магия сцены за 50 лет учебы и работы на ней для меня непостижимы до сих пор. Никаким методам она не подвластна. Я просто чувствую, что меня кто-то ведёт, как кукловод. Кто-то мною пользуется как инструментом для передачи того самого важного, ради чего мы вообще живём на земле. Но всё это открывается – если вообще в тебе есть - как результат кропотливой работы, оттачивания сценического мастерства и полного доверия режиссёру, а не сопротивления и резонёрства. Кстати, и в обычной жизни сопротивление и борьба ни к чему толком не приводят. Бунтарям я не верю. Они поднимают флаг справедливости, но за ним что-то утаивают.
- Что вас больше всего отталкивает в общении с людьми?
- Наверное, бестактность, отсутствие душевной тонкости. Может, поэтому я сохраняю, охраняю своё одиночество и, не считая игры, работы на сцене, не умею много общаться. Да, у меня есть друзья, прекрасные сын, невестка и внучка, прекрасные отношения с бывшим мужем, с которым мы всё равно вместе по жизни, ходим друг к другу в гости, с удовольствием общаемся. И тем не менее я одиночка, и всё!
- Одиночество как рецепт самосохранения?
- Для меня так. Сегодня в таком сильном информационном шуме ради самосохранения надо от многого отказываться. А люди чаще на это не способны. В результате в сознании всё смешивается, и даже самые страшные вещи вокруг становятся просто частью этого шума. Человек утрачивает восприимчивость, правильные душевные настройки. Я люблю свой дом – тоже как место подзарядки. И поэтому в него приходят только самые редкие люди. Мне нравится тишина. Наедине с собой я совершенно не скучаю. Прихожу домой, сажусь в кресло и застываю в своём равновесии. Это мой вариант медитации.
- Ваши любимые книги?
- Люблю перечитывать воспоминания «Театр для людей» Джорджо Стреллера, роман Владимира Орлова «Альтист Данилов», поэзию Беллы Ахмадулиной и Яны Джин. Есть такая потребность – думать о чём-то своём и читать. Тогда текст откладывается в нужном месте подсознания и даёт неожиданные ответы.
- И позвольте всё же напоследок очень банальный и «праздничный» вопрос. За что вы любите театр?
- Я люблю сам принцип, суть театрального искусства, а не все перипетии внутри и вокруг. И это искусство вечно, как пирамиды. Ведь если на заре человечества появилась потребность создать такой вид искусства, значит феномен перевоплощения был заложен в самом Творении. И надо очень трепетно относиться к самой возможности почувствовать себя частью этой магии. Не стать её рантье. Суметь вовремя отказаться от той самой пресловутой «вертикали» и карьеры. Или однажды можно проснуться бездарным.