Александр Щипков: Сейчас отстраивается идеология, которая базируется на наших традициях
В конце 2025 года известный режиссер Владимир Бортко, рассуждая о будущем России, заявил, что государственной идеей должно стать создание гражданского (вне религиозной идентичности) общества с реальным равенством всех перед законом, строгим соблюдением принципов социальной справедливости, развитием светского образования и научного мировоззрения. Бурная дискуссия на эту тему не стихает до сих пор. Сегодня своими мыслями о роли и значении православия в жизни современной России делятся с читателями ректор Российского православного университета Святого Иоанна Богослова Александр Щипков и писатель, обозреватель «Вечерней Москвы» Юрий Козлов.
Юрий Козлов (Ю. К.): Александр Владимирович, мы с вами люди одного поколения, значительная часть нашей жизни прошла в СССР — стране государственного атеизма. В школе про религию молчали. В моем доме и домах моих одноклассников не было икон. Мы знали, что весной случается Пасха (за несколько дней до нее в булочных появлялись куличи под названием «Кекс весенний»). Этим, а иногда еще крашеными яйцами приобщение к православию для большинства из нас исчерпывалось. Религия как духовная составляющая в повседневной жизни советского человека практически отсутствовала. Как, кстати, и воинствующий атеизм. Он уже был не таким кровожадным, как в 1920-х годах. В то же самое время посреди океана даже не столько атеизма, сколько равнодушия к религии встречались островки искренней веры. Ваша семья была одним из таких островков. Где, на ваш взгляд, в то время проходила та невидимая линия, вольно или невольно переступив которую человек обращался к Богу? Советское воспитание и образование в 1950-1970-х годах системно штамповало вполне гармоничных людей, ориентированных на нормальную в плане труда и творчества жизнь в социалистической стране. Нужна ли была этим людям вера? Чувствовали ли вы себя чужеродным в их среде, или, наоборот, ощущали некое избранничество?
Александр Щипков (А. Щ.): Религиозный подъем в молодежной среде, которой я принадлежал в начале 1970-х годов, действительно имел место в Советском Союзе. И далеко не только в Москве и Ленинграде, но и в других городах, включая Смоленск, в котором я тогда жил и учился. Вы спрашиваете, чувствовал ли я какое-нибудь избранничество? Безусловно нет. Чувствовал ли я себя чужеродным в советском мире? Я не могу сказать, чтобы я, будучи православным христианином, чувствовал себя изгоем или чужим человеком. Я жил в семье, которая с большой любовью относилась к Отечеству. Меня воспитывали с детства в любви к Родине, к почитанию памяти наших предков, погибших и на фронтах. Поэтому я был очень страстным советским патриотом. После прихода в церковь у меня появилось невероятно радостное чувство моей причастности к той части русской истории, русской культуры и русского бытования, которая раньше для меня была закрыта. И, конечно, когда я переступал порог храма и находился в среде икон, в среде церковной музыки, находился среди людей, поведение которых стилистически очень сильно разнилось от поведения на улице или в университете, я чувствовал, что попадаю в иной мир, который условно можно назвать Святая Русь. Я обожал 19 век благодаря русскому искусству, литературе, живописи, музыке. Я одновременно находился в двух мирах. В мире советском и в мире, отрешенном от советской действительности, в котором я черпал огромные силы, огромную энергию. И поэтому я не был чужим в советской стране, которую я любил.
Юрий Козлов (Ю. К.): Я помню православный «ренессанс» начала 1990-х. Увы, постепенно все вернулось на круги своя. Сегодня в храмах не наблюдается столпотворения. Если раньше путь к вере (партбилет на стол!) преграждала официальная марксистская идеология, сегодня государство — и в этом его нельзя винить — не устает повторять, что мы живем в многоконфессиональной стране, а следовательно, все религии для власти равны, точнее, равнозначны. Есть и другая сторона медали. Народ относится к церкви как к государственному учреждению, а с государством у народа отношения всегда сложные. Не слыша голоса церкви, народ на бытовом уровне охладевает к вечным истинам, о которых она неустанно напоминает, не торопится в храм. Это характерно не только для наших дней. Классическая русская литература полна насмешками над «попами», православными обрядами и так далее. Кстати, классик сегодняшней русской литературы Владимир Личутин — автор эпопеи «Раскол» — считает, что с Раскола все и началось. Именно тогда народ отделил в своем сознании церковь истинную (старообрядческую) от никоновской (привластной). Ей веры не было. Служила Романовым, а как Николая II свергли, сразу отреклась, взялась молиться за Временное правительство. Не омрачает ли на уровне генетической памяти сегодняшние отношения народа и церкви эхо тех давних событий?
Александр Щипков (А. Щ.): Здесь вы коснулись сразу нескольких очень важных вопросов. Максимально кратко попробую на них ответить. Вы знаете, никогда в истории Русской церкви не было в храмах столпотворения. Оно случалось только на большие церковные двунадесятые праздники, особенно на Пасху и Рождество. Храмы не должны быть переполнены, их должно быть столько, чтобы люди чувствовали себя комфортно и просторно. 50, 40 человек в храме — это то самое количество народа, которое священник способен окормить, с которым он в состоянии общаться. А если у него в храме 200-300 человек, ему будет трудно с ними взаимодействовать. Поэтому наша задача как можно больше храмов построить.
Далее. Вы говорите о том, что не слышно голоса церкви, народ на бытовом уровне охладевает к христианским истинам. Голос церкви есть всегда. Господь открывается конкретному человеку, и человек либо слышит Его голос через голос церкви, либо не слышит. Нет других вариантов. На самом деле это вопрос не к церкви, а к себе. Чтобы услышать, нужно захотеть слышать, нужно проявить волю. Знаменитая цитата из евангелиста Матфея о том, что «Царство Небесное силой берется», — именно об этом.
И последний, очень сложный вопрос. Вы говорите о том, что старообрядческая церковь как бы истинная и свободная, а никоновская, то есть наша Русская православная церковь Московского Патриархата, она, как вы выразились, «привластная». За этой темой стоит очень сложная проблема отношений государства и церкви. Проблема старообрядческой церкви и иных религиозных структур, отколовшихся в разное время от Матери Церкви, заключается в отрицании государства как такового. В наше время это активно подхватывается либеральными антигосударственными идеологами. Разделение церкви и государства — это огромная беда. Первым, кто это заявил, было либерально-буржуазное Временное правительство. Завершили процесс большевики. Государство невозможно отделить от народа, потому что государство и есть народ. Наш народ — православный народ. И русское государство, и Русская церковь нужны нам. Ленинский декрет об отделении церкви от государства необходимо отменить. Именно отменить, а не забыть. Потому что он действует до сих пор. В идеале главной целью власти должно быть спасение души каждого своего подданного. Именно поэтому государь помазывался на царство. Почему? Это было таинство. Государь становился не просто руководителем, генсеком или президентом, он становился человеком, ответственным за спасение души каждого своего подданного. И если Патриарх и Синод несли ответственность с религиозной, мистической точки зрения, то государь нес эту ответственность как главный администратор государства. Если некая сектантская структура выступает против государства, то глубинно она выступает именно против этой фундаментальной мистической идеи.
Юрий Козлов (Ю. К.): Вы — ректор Российского православного университета святого Иоанна Богослова. Это уникальное и крайне нужное России учебное заведение, которое готовит не священнослужителей (это дело личного выбора), но специалистов православного мировоззрения по широкому профилю гуманитарных предметов. Выпускники работают в разных сферах — журналистике, юриспруденции, психологии, политологии, религиоведении, истории и так далее, будучи при этом носителями православной культуры, знаний, этики, традиций. Не идет ли здесь речь о новой — русско-православной, но светской, то есть общедоступной — форме образования? Может быть, именно она даст нам того положительного во всех отношениях человека, о котором мечтал Гоголь? Кажется, Достоевский считал, что без православия русский человек — смягчим характеристику — не так хорош, как мог бы быть. Русскую «всечеловечность» Достоевский тоже выводил из православия, как и другую свою идею, что только православная Россия может спасти погибающую Европу. Сохранилось ли в нашем православии желание спасать пропадающий мир?
Александр Щипков (А. Щ.): У нас действительно уникальное учебное заведение. Концепция Российского православного университета была сформулирована Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Кириллом. И моя скромная задача эту концепцию реализовывать. И действительно, она направлена на то, чтобы наш университет готовил церковных специалистов в сфере госуправления, речь идет о сфере церковно-государственных взаимоотношений, юриспруденции и психологии. Мне кажется очень важным, чтобы русские люди, какой бы специальностью они ни обладали, опирались в своей деятельности на те самые духовно-нравственные традиционные ценности, о которых сегодня говорит президент, и вслед за ним все мы. Но одно дело говорить, а другое дело пытаться воспитать следующее поколение в парадигме этих ценностей. Задача, я вам скажу, не из простых. Но за последние четыре года я вижу, что мы постепенно достигаем положительных результатов. Что касается миссии России. Каждому народу Господь предназначает какую-то свою миссию, ставит перед ним какую-то свою задачу. Если народ отказывается от своего божественного предназначения, от выполнения своей божественной миссии, этот народ перестает быть народом, потому что тогда он теряет свою идентичность и, по сути, отказывается от своей истории. И он исчезает. Есть ли такая опасность у русского народа? Да, есть. Такая опасность подстерегает каждый народ. Как ее избежать? Только единственным способом: сохранять свою культуру, религиозную традицию и так далее. Традицию военную, традицию победы. И если народ осознает свою миссию, то тогда он сохранится.
Юрий Козлов (Ю. К.): Александр Владимирович, не кажется ли вам, что тема православия как-то ушла из русского культурного дискурса? Вспомните, какое она занимала место в литературных и политических полемиках 19 века? Лев Толстой, Николай Лесков, Федор Достоевский, Михаил Меньшиков, Василий Розанов, десятки других известных людей — все высказывались на эту тему, все смотрели сквозь кристалл веры на будущее народа и страны. Скажу как многолетний редактор журнала «Роман-газета»: сегодня в литературе тоже появляются произведения о священниках, семинаристах, церковных делах, но в них, увы, нет того полета мысли, той страстности, какая была у наших классиков. Священник пока не стал героем нашего времени. Достоевский, пусть с некоторой долей юмора, но писал о русском народе-богоносце, верил в его духовное преображение. Константин Леонтьев заходил с другого края — предсказывал превращение «богоносца» в «богоборца», что и случилось в революцию 1917 года. Жива ли русская философская богословская мысль?
Александр Щипков (А. Щ.): Да, священник действительно редко бывает героем наших произведений. Но надо сказать, что и раньше, и в 19 веке священник редко становился главным действующим персонажем. Собственно, я знаю такое произведение только одно. Это «Соборяне» Николая Лескова, где протоиерей Савелий Туберозов главный герой. Вы знаете, я совсем не уверен, что священник должен становиться литературным персонажем. Так же как я не уверен, что священник должен быть героем какого-нибудь телесериала. Я видел фильмы про наше духовенство. Они, как правило, все неудачные. Показать священника языком культуры очень сложно. Потому что священник находится не в поле культуры, а в поле духовного измерения. И его задача — общаться с людьми самого разного интеллектуального или образовательного уровня именно в духовной плоскости. Для духовной плоскости, духовных проблем нет никаких преград, нет интеллектуального барьера, — на духовные темы можно разговаривать как с образованным человеком, так и с человеком, не имеющим никакого образования. Потому что духовная проблема доступна всем. Плоскость же культуры не позволяет художнику погрузиться в таинство, которое совершает священник. Это невозможно, не тот язык. И даже у Лескова, который был предельно церковным человеком, возникли серьезные духовные проблемы. Как известно, у него все закончилось личным кризисом и движением в сторону толстовства, то есть ухода из церкви. Русский писатель работает с нравственными категориями, опираясь на православную традицию, не подменяя собой церковь. Толстой попытался подменить и печально окончил свою жизнь.
Юрий Козлов (Ю. К.): Как вы относитесь к тому, что многие священники сегодня активно используют новые формы коммуникации — блоги, чаты, аудио- и видеоподкасты? Во все времена церковь была великой тайной, авторитет священника как посредника между человеком и Богом воспринимался как данность. Не снижает ли вольное — не глаза в глаза, а через смартфон — общение батюшки с аудиторией (часто с учетом бытующих в чатах, ботах и т.д. речевых приемов) таинство церковного общения? Есть ли у Русской православной церкви четкая позиция относительно накрывшей страну всеобщей цифровизации, повсеместного внедрения искусственного интеллекта? Объясняет ли церковь пастве, как противостоять все новым и новым проявлениям зла?
Александр Щипков (А. Щ.): Моя точка зрения такова: никакого искусственного интеллекта не существует в природе. Интеллект может быть только один. Господь наградил интеллектом только человека. Никого больше. Иногда человек пытается заменить собой Бога. На этом построена идея трансгуманизма. То они пытаются человека в пробирке вырастить, то искусственный интеллект создать. Искусственный интеллект — это очень большая, условно говоря, поисковая машина. Но она работает именно так, как определяет человек. Вы можете выдернуть вилку из розетки, и искусственного интеллекта нет.
Юрий Козлов (Ю. К.): Много говорят и пишут о том, что России необходима государственная идеология. Без нее невозможно сформулировать понятный народу образ будущего. На конкурс выставляются такие проекты, как «монархия минус капитализм», «социализм минус атеизм», «либерализм плюс православие» и так далее. Понятно, что для истинно верующих людей образ будущего однозначен — это Апокалипсис и второе пришествие. Но русский мир в основном состоит из мирян, сочувствующих православию, но далеко не всегда воцерковленных. Сегодня страна переживает трудные времена. Возможны ли в принципе у нас такие подвижники, как Сергий Радонежский или Серафим Саровский, своей жизнью, верой и словом сформулировавшие образ будущего для русского народа в переломные моменты истории? Каким должен быть современный православный человек? Где и в чем он должен черпать мужество и силы?
Александр Щипков (А. Щ.): Я уверен, что такие подвижники, как преподобные Сергий Радонежский и Серафим Саровский, есть и сейчас. В каждую эпоху есть свои подвижники веры, которых мы иногда знаем, иногда не знаем. Большая часть подвижников прошлого остаются неизвестными. Некоторые отдельные люди в силу обстоятельств по воле Божьей становятся известными. В принципе, Серафим Саровский не должен был стать известным. Он жил очень уединенно, но в силу того, что у него были некоторые духовные чада, пишущие и фиксирующие то, что происходило с ним, мы узнали про Серафима Саровского. Если бы их не было, пишущих, а все были бы, скажем, не владеющие грамотой, мы бы не узнали о нем никогда. И есть очень многие, о ком мы не узнали. И их, осмелюсь предположить, даже больше, чем тех, кого мы знаем. И это абсолютно нормальное явление, нормальная ситуация в церкви. Когда мы говорим о подвижниках, то мы говорим о подвигах веры. А подвиг веры — это подвиг очищения собственной души от греха. Вот подвиг веры. Это главная задача.
Ну а что касается идеологии, то тут могу сказать только одно, что идеология, конечно, нужна, без идеологии государство существовать не может. Самое главное, чтобы эта идеология базировалась на нашем собственном опыте, на нашей собственной традиции, а не была заимствована. Русский опыт показал, что когда мы заимствовали западную социалистическую идею, то жестоко поплатились за это. В 1991 году мы импортировали либерально-буржуазную идеологию и тоже жестоко поплатились. Вот сейчас отстраивается наша идеология, наше мировоззрение, которое базируется на наших традициях, религиозных, культурных, исторических и так далее. Это дает надежду, что мы выживем и победим.
ДОСЬЕ
Александр Владимирович Щипков родился 3 августа 1957 года в Ленинграде — российский политический философ, социолог религии и общественный деятель, специалист в области государственно-конфессиональных отношений. Кандидат философских наук (2000). Доктор политических наук (2016). Ректор Российского православного университета Святого Иоанна Богослова (с 2023-го), профессор кафедры философии политики и права философского факультета Московского государственного университета (с 2021-го). Первый заместитель председателя Синодального отдела по взаимоотношениям церкви с обществом и СМИ (с 2015-го). Является членом Союза писателей России, редакционного совета телеканала «Спас». Ответственный секретарь общественного совета по изданию Православной энциклопедии. Главный редактор научного богословского журнала «Ортодоксия».
ОБ АВТОРЕ
Юрий Вильямович Козлов родился 23 июля 1953 года в Великих Луках — советский и российский писатель, прозаик, редактор, автор более 30 книг, работающий в жанре интеллектуального романа. Сын писателя Вильяма Федоровича Козлова (Вила Ивановича Надточеева). После окончания учебы в Московском полиграфическом институте (1974) работал в журнале «Пионер», где состоялся его успешный творческий дебют — рассказ «Качели в Пушкинских горах». Был призван в армию, служил в войсках ПВО на Чукотке. После возвращения из армии работал в журналах «Юность» и «Огонек». В 1981 году был принят в Союз писателей СССР. Его произведения публиковались в журналах «Юность», «Пионер», «Аврора», «Октябрь» и других. С 2001 года по настоящее время Юрий Козлов является главным редактором журналов «Роман-газета» и «Детская роман газета». Долгие годы Юрий Вильямович сотрудничает с газетой «Вечерняя Москва».