«Власти что-то задумали!». Почему Москва и крупные города уже 5 дней без интернета? В версию про «безопасность» верится с трудом

Отключения мобильного интернета в Москве, Петербурге и других крупных городах власти объясняют соображениями безопасности. Формулировка официальная и, на первый взгляд, исчерпывающая, однако общество она, скорее, не успокаивает, а нервирует еще сильнее.

Когда людям не объясняют, что именно происходит, насколько надолго вводятся ограничения и почему для этого выбирают именно такой жесткий инструмент, неизбежно возникает то, что всегда возникает в подобных случаях, — домыслы, тревога и ощущение, что за сухими словами о безопасности скрывается нечто большее, чем просто техническая мера.

По мнению политолога Гращенкова, сама ситуация с блокировками и перебоями уже давно вышла за рамки узкопрофессиональной темы про связь и трафик. Речь, по сути, идет о более серьезной вещи: о степени доверия между государством и обществом, о том, как именно власть воспринимает граждан и чего она на самом деле боится, когда решается на вмешательство в привычную инфраструктуру повседневной жизни.

Сейчас, когда люди пытаются понять причины происходящего, в публичном поле чаще всего фигурируют три версии.

Первая — антитеррористические учения, вторая — техническая настройка некоего «белого списка» ресурсов, третья — предположение, что власть к чему-то готовится и таким образом тестирует или отрабатывает механизмы ограничения связи.

Гращенков подчеркивает, что отвечать на этот вопрос, строго говоря, должны не политологи, а сами чиновники и профильные ведомства, потому что именно от них общество вправе ждать ясного объяснения. Однако такой ясности нет, и именно это отсутствие внятного разговора становится отдельной проблемой.

Он обращает внимание на очевидную вещь: в современном мире отключение связи уже давно перестало быть чем-то второстепенным.

Это не маленькая техническая неприятность и не локальный сбой, который можно перетерпеть. Для сегодняшнего человека связь — это часть его ежедневного существования. Через интернет люди работают, оплачивают покупки, общаются с родственниками, получают медицинские и государственные услуги, заказывают еду, такси, товары, ориентируются в городе, получают новости и просто чувствуют, что не выпали из жизни.

В этом смысле временное исчезновение привычных каналов связи действительно сопоставимо с тем, чем в другие эпохи были дефицит самых базовых вещей: света, воды, топлива или продуктов. Когда связь исчезает без понятного объяснения, люди воспринимают это не как частную меру, а как вторжение в саму ткань повседневности.

Именно поэтому, считает Гращенков, официальная ссылка на безопасность сама по себе уже не работает как универсальное успокоительное.

Она слишком общая, слишком привычная и слишком удобная для государства. Если любую серьезную меру объяснять одной и той же формулой, не уточняя, против какой конкретно угрозы она направлена и почему без нее нельзя было обойтись, эта формула начинает вызывать не доверие, а подозрение.

Люди невольно задаются вопросом: если последствия столь чувствительны, значит ли это, что власти ждут чего-то действительно серьезного? И пока ответа нет, пространство заполняют слухи.

Позднесоветская система тоже в какой-то момент дошла до состояния, когда слуху и внешнему источнику люди доверяли больше, чем официальному сообщению. Не потому что общество по определению склонно к панике, а потому что власть сама постепенно приучила его воспринимать свои объяснения как неполные, отредактированные и заранее выстроенные в нужную сторону.

Если государство и сегодня будет общаться с обществом так же, оно рискует вновь оказаться в ловушке, когда уже не контролирует интерпретацию собственных действий, потому что эта интерпретация уходит в сарафанное радио, частные каналы, домыслы и конспирологию.

Отдельно Гращенков останавливается на теме так называемого «белого списка» сайтов, который в ряде регионов уже действует в том или ином виде.

По его словам, это не просто временная техническая схема, а довольно жесткая модель цифрового существования, где человеку оставляют только заранее одобренный набор ресурсов и сервисов. Формально можно сказать, что интернет не исчезает полностью, но фактически привычная среда общения и получения информации распадается.

Человек вроде бы остается онлайн, но больше не чувствует себя включенным в нормальный цифровой мир. И это, замечает политолог, не снижает тревогу, а только усиливает ощущение искусственности происходящего. Потому что пользователь видит: связь как инструмент контроля и сортировки уже существует, причем не как теория, а как практика.

Дальше в разговоре возникает более широкий вопрос: насколько вообще российская власть боится общества и как она себе это общество представляет.

По мнению Гращенкова, страх здесь действительно есть, но он сочетается с фундаментальным непониманием. Власть, как он выражается, живет в собственном «социуме», который слишком далеко ушел от реального повседневного опыта большинства граждан. Она изучает общество через цифры, соцопросы, случайные контакты, обрывочные впечатления и собственные старые представления о том, как люди устроены и чем живут. Но при этом она не ощущает его непосредственно.

Отсюда и возникает странная двойственность.

С одной стороны, государство явно боится общественного раздражения, потому что понимает, что любая жесткая мера может стать источником недовольства. С другой — оно почти автоматически отвечает на любую предполагаемую угрозу не разговором и не попыткой вовлечь граждан в объяснение происходящего, а новым ограничением, новым запретом, новой страховочной конструкцией.

Сейчас, по оценке Гращенкова, власть склонна полагать, что значительная часть населения переносит такие решения относительно спокойно.

Почему именно так происходит, внутри самой системы, вероятно, до конца не понимают. Возможно, люди действительно адаптировались к постоянному фону ограничений. Возможно, они слишком заняты выживанием и повседневными проблемами, чтобы тратить энергию на публичное сопротивление.

При этом особое раздражение власть, по мнению политолога, традиционно склонна считывать в той части общества, которую обычно обозначают как городской средний класс.

Именно его часто считают главным источником «бузи» — не потому что он самый многочисленный, а потому что он наиболее чувствителен к ухудшению качества жизни, информационным ограничениям и нарушению привычного цифрового комфорта. И именно против него чаще всего и направлены либо прямые ограничения, либо попытки раздробить общественное недовольство на множество несвязанных друг с другом групп.

То же самое касается и домашнего интернета.

Сейчас многим кажется, что даже если мобильную связь можно приглушить или ограничить, проводной доступ останется последней устойчивой зоной. Однако политолог полагает, что в случае выбора максимально жесткой модели никто не станет оставлять такие «лазейки». Если государство действительно пойдет по пути тотальной суверенизации сети в радикальном варианте, домашний интернет точно так же может оказаться переведен на режим ограниченного доступа, условных белых списков и контролируемого трафика.

Полного физического отключения, вероятно, не будет, но и привычного представления о свободном интернете — тоже.

Именно здесь Гращенков формулирует свою главную долгосрочную тревогу: подобный курс грозит России не только неудобствами и политической нервозностью, но и реальным технологическим отставанием. Он напоминает, что еще не так давно страну вполне всерьез называли одной из ведущих цифровых держав — с удобными государственными сервисами, сильными IT-платформами, хорошим пользовательским опытом, быстрым внедрением новых решений. Но, по его мнению, этот потенциал постепенно расходуется не на развитие, а на контроль.

Вместо того чтобы расширять цифровые возможности граждан и бизнеса, система всё чаще использует технологическую инфраструктуру как средство ограничения, фильтрации и надзора.

Отсюда и недоверие ко многим государственным цифровым сервисам.

Когда технологии воспринимаются не как удобство, а как инструмент слежки или ограничения, они перестают работать на модернизацию и начинают выталкивать людей из официального цифрового поля. А если к этому добавить отрезанность от глобальных трендов, ограничение доступа к современным инструментам, средам разработки, материалам, исследовательским и технологическим экосистемам, риск отставания становится уже не метафорой, а вполне практическим прогнозом. Гращенков приводит образное сравнение с Португалией: когда-то страна была на переднем крае больших изменений, первой осваивала новые маршруты и пользовалась преимуществами раннего старта, но затем не смогла вовремя перестроиться и оказалась на периферии нового мира. По его мысли, Россия сегодня рискует пройти похожий путь в цифровой сфере. Она уже успела построить удобные и во многом передовые сервисы, но теперь вместо движения вперед тратит всё больше ресурсов на создание барьеров, фильтров и систем блокировки. Это не просто тормозит развитие — это меняет саму философию технологической среды.