Роза выше дома и мысль выше шума. Как настоящий белгородский мастер идёт против эпохи

«Хотелось работать и поскорее стать взрослым»

— Максим Борисович, расскажите о своём детстве. Каким оно было для вас?

— Детство было как детство. Мои родители развелись, когда я был ещё совсем маленьким. Об отце [Борисе Григорьевиче] у меня сохранились отрывочные воспоминания трёхлетнего ребёнка. Он работал, по-моему, на заводе «Энергомаш». Тогда он брал плафоны из матового стекла на люстре и цветными карандашами рисовал фигурки сказочных персонажей и животных — зайчиков, медведей, Деда Мороза... Эти картинки в моей памяти до сих пор.

Мама работала медсестрой в железнодорожной поликлинике. Её звали Розалия Васильевна, но на моей памяти её никто так не называл — её все называли Ритой. Я приходил иногда помогать ей на работе, а после восьмого класса тоже работал здесь санитаром. Летом ездил в сельскохозяйственный отряд. Потом разносил телеграммы курьером. И не могу сказать, что меня это тяготило. Просто хотелось работать и поскорее стать взрослым.

Единственное событие, которое отличило моё детство от большинства моих сверстников и доставило мне лично большую радость – это появление во дворе творческой мастерской скульптора Александра Григорьевича Саушкина. С семи и до 17 лет я посещал её с завидной регулярностью. Примерно в 8-10 лет уже научился правильно растворять гипс, делал первые попытки отливки.

Приходя каждый раз, я не мешал, и просто внимательно смотрел за тем, что он делает, иногда задавал какие-то вопросы. Нас таких пацанов со двора к нему заходило несколько. И ко всем он относился очень душевно.

Максим Баранов за работой, здесь и далее фото из личного архива скульптора

Если бы меня спросили, каким ребёнком я рос, то могу сказать, что отчасти ненормальным. Просыпаясь рано утром, я выходил во двор в центре города. Там была своя природа. Неподалёку был небольшой сквер. И мне всё было интересно: и муравьи, и букашки, и бабочки, и стрекозы, и цветы и так далее. В общем-то, как я рос было, наверное, моей личной нормой. Общался наравне со всеми, играл в активные игры. Помимо этого, была ещё и музыка.

Мой друг Вячеслав, живущий по соседству, поступил в музыкальную школу и предложил пойти вместе с ним. Потом Слава пошёл в технический ВУЗ, а я — в музыкальное училище. Работал в одном серьёзном коллективе. На моих глазах либо уже были на подъёме, либо только-только поднимались Сергей Беликов, Анатолий Алёшин (группа «Аракс») сатирик Семён Альтов, актёр Семён Фарада. С Максимом Дунаевским мы очень приятно общались. С Михаилом Сергеевичем Боярским было несколько лет общения любопытного, с другими [творческими людьми тоже]. Но в конечном итоге я пошёл другим путём.

Выяснилось, что в краеведческом музее нет реставратора. Я набрался смелости, пришёл, показал свои рисунки. Меня взяли с испытательным сроком в два месяца, а после этого сказали: ты наш. После этого пошло-поехало. Потом был художественный музей, и всё это длится уже больше 30 лет.

Три вуза на всю страну и 11 человек на место

— Расскажите, пожалуйста, где вы учились?

— Учился я на заочном отделении Киевской художественной академии, нас было 12 человек. И нас преподаватели любили больше, поскольку мы уже работали. Наше обучение превращалось в открытый диалог с активными диспутами, обменом мнениями по различным профильным вопросам, ведь у нас уже доступа к соответствующей информации было больше остальных.

В то время по специальности «Искусствоведение» специалистов готовило всего три вуза в стране: в Ленинграде, Москве и Киеве. Об этом я узнал из справочника абитуриента. В нём нашёл Киевский государственный художественный институт, факультет теории и истории искусств. Конкурс был 11 человек на место только среди тех, кто поступал по определённой специальности.

Первый письменный экзамен был по истории искусства. Там было два вопроса, и после него был самый большой отсев соискателей. А всего было пять экзаменов. Кроме одной «четвёрки» все остальные оценки были «пятёрками». Но подойдя к информационному стенду, начинаю пробегать глазами по списку поступивших и не нахожу себя. У меня состояние шока. Потом оказалось, что моя фамилия была первой в списке.

— А кто был вашими наставниками?

— Я всегда с благодарностью вспоминаю своих учителей. Это был [уже упомянутый] Александр Григорьевич Саушкин, он очень рано ушёл из жизни, к сожалению. Потом Лев Семёнович Блякницкий. Мы с ним дружили несмотря на большую разницу в возрасте. Определённые живописные приёмы я у него подцепил. Во всяком случае, он показал мне такие любопытнейшие нюансы формирования палитры, каких я нигде не видел. Он тоже дал определённый интересный толчок. С Кутявиным Владимиром Николаевичем мы очень тесно общались, дружили. С благодарностью вспоминаю Косенкова Станислава Степановича, с которым мы уже работали вместе.

Любой нормальный человек по мере своего взросления всегда должен с благодарностью вспоминать и родителей, и тех людей, которые дали нам в жизни что-то важное, или наоборот, отвернули от чего-то. В моей жизни были люди, которые поделились со мной определённой жестокостью. И только спустя годы я понял, что если бы не этот момент, когда мне пришлось просто отвернуться от человека и уйти в другую сторону, я бы не выяснил где-то направление, по которому мне надо было идти.

— Музыка для вас окончательно осталась в прошлом?

— Нет, я по-прежнему играю. Мне достаточно двух недель попрактиковаться, и мы можем джазовый концерт сделать в любом составе — квартетом, квинтетом. В моём арсенале где-то пять инструментов.

Самая большая в мире кованная роза

— Я побывал на недавней вашей выставке в Белгородском художественном музее, и первая ассоциация, которая у меня возникла, что вы чтец и жнец и на дуде игрец. Вы тот, кто не просто попробовал себя во всех возможных видах искусства, но и немало преуспел в этом...

— За это нужно благодарить и тех людей, которые тебя окружают. Понятно, что всё исходит от самого человека и его творческий поиск так или иначе должен вывести на какие-то рациональные пути. При этом любому человеку нужно помнить о том, кем он создан, благодаря кому всё это существует, для чего, кем он сам является и что такое его жизненный путь.

Если говорить об этой выставке, то там была где-то пятидесятая часть того, что сделано в пластических видах искусства: архитектуре, скульптуре. декоративно-прикладном искусстве. Что касается живописи, то если она и осталась, то в основном в мозаике. Мы сами делаем полимерную стеклянную мозаику и керамическую, производим нужного цвета тональности.

— Максим Борисович, какой из своих работ вы более всего гордитесь? И какая из них вызвала у вас наибольшие затруднения?

— Честно говоря, никогда особо не выделял их для себя таким образом.

Есть 10–15 работ в которых проявлялось новаторство почти во всём. Например, самая большая в мире кованная роза (находится в Парке роз в Строителе, её высота 8,5 метра — прим. Ф.) Учитывалось огромное количество различных нюансов, к решению которых с банальным инженерным подходом не подойдёшь. Это большая, тяжёлая работа.

Абсолютно каждый проект интересен по-своему. И выделять какой-то один из общего числа среди прочих — это всё равно что определять разницу между сладким и тёплым. А если говорить о проблемах, то чаще всего, это общение с заказчиком.

— Помните, какой была ваша первая творческая работа?

— Это был рисунок гончарного круга. Мне тогда мама позволила испортить патефон. Я потом сожалел об этом, спрашивал её зачем она мне это разрешила. (смеётся). Потом, став реставратором, я его восстановил. Позже, когда я уже ушёл в «свободное плавание», я несколько лет зарабатывал керамикой. У меня было несколько выставок, московские салоны с удовольствием брали мои работы. Из серьёзных работ в 18 лет я нарисовал пейзаж — Михайловский храм в Белгороде с неожиданного ракурса (находится неподалёку от БГТУ имени Шухова — прим. Ф.).

«Современное искусство в идеологическом тупике»

— Максим Борисович, как вы относитесь к современному искусству?

— Смотря к какому. Оно ведь многоплановое, многообразное. Здесь нельзя говорить об искусстве в целом. Надо говорить об отдельных образах, школах, стиле, методе и так далее.

В современном искусстве много эпатажа, во многом отсутствует ремесло, очень много поверхностных вещей, которые к искусству не имеют никакого отношения.

Такое встречается довольно часто. К чему тенденции идут — тоже непонятно. Всё развивается сейчас по не совсем естественному руслу, не совсем правильно. Очень много перебивок за счёт того, что в искусство вонзился искусственный интеллект. Опять же, если правильно его использовать, можно получать от этого только плюсы. Он извлекает много всего интересного.

Почему вызывает сомнение дальнейшее развитие? Потому что исчезли школы. И это очень большая ошибка. Должна быть мера между традициями и новаторством. Я должен знать традиции для того, что понимать, что нового я смогу туда привнести. Было бы логично вернуться к отправной точке и развивать это дальше.

Но этого не произошло. Современное искусство ушло в разнобой и имитацию. Кто-то имитирует Византию, кто-то ещё что-то. Но авторы больше повторяют, чем привносят что-то своё. Своих собственных идей сейчас очень мало. Таким образом, современное искусство сейчас находится в своеобразном идеологическом тупике.

«Преподавательская деятельность сведена к минимуму»

— Вы занимаетесь ещё и преподавательской деятельностью. Кем из своих учеников вы по-настоящему гордитесь?

— Сейчас моя преподавательская деятельность сведена к минимуму. Осталась только студия «Город мастеров». Детей, которые приходят ко мне в мастерскую, мне хочется окружить своим вниманием, теплом, заботой, чтобы они с интересом постигали что-то новое, интересное и при этом чувствовали себя максимально комфортно.

Из учеников могу выделить Василия Воробьёва. Хотя мне трудно назвать его учеником в полной мере. Ко мне он пришёл уже вполне готовым мастером со своим стилем и почерком. Я с удовольствием передал ему свои знания, предоставил техническую базу. В небольшом скромном помещении кузницы, которая здесь же неподалёку пока ещё находится, он повторил дамасскую сталь. Сейчас его работы есть во всех энциклопедиях холодного оружия, он в Эрмитаже выставлялся много раз.

Потом появились братья Андрей и Александр Куксины. У Андрея я в своё время был куратором группы в училище культуры. Сейчас они сами самобытные оружейники.

Пётр Черных пришёл буквально с улицы и сказал: «Научите меня! Я хочу!» И в качестве дара привёз целую машину угля. Брался за любую работу, ни от чего не отказывался. Впитывал и постигал всё с жадностью, как губка. Сейчас он уже работает сам.

«Я не должен строить никаких планов»

— Расскажите о своих дальнейших планах.

— Я понял, что начал взрослеть, когда уяснил для себя одну простую истину: я не должен строить никаких планов. Все планы на нас выстраиваются исключительно сверху. И каждого из нас творец награждает определённым талантом. Самое важное — это то, как и насколько человек его раскрыл и реализовал.

Я уже долгое время живу в подобном ритме: от одной мастерской до другой. И вроде бы изначально у меня может не быть каких-то планов, но стоит поступить звонку с запросом: «Нам необходимо оформить в здании несколько мозаик. Возьмётесь?». И тут я понимаю, что ещё несколько минут назад у меня этого в планах не было, а теперь есть! (смеётся). Так что какие у меня планы на ближайшее будущее я понятия не имею (улыбается).

Занятие с детьми в мастерской, фото vk.com/yperepelka