Катерина Мурашова: Как не погибнуть, если ты слишком умный

Родители-интеллектуалы, ранний старт, ожидания «везде и всегда» — стандартный маршрут к выгоранию. Но один мальчик в двенадцать лет выбрал странный путь спасения и вышел к неожиданно счастливой взрослой жизни.

Пришёл мужчина лет тридцати с небольшим, лысеющий и полноватый, с добродушным, всё время готовым к улыбке лицом. Симпатичный и уютный, одетый не просто хорошо, а даже слегка щегольски. Жесты округлые и выверенные, в пространстве размещается продуманно, сев в кресло, поправил брюки и манжеты рубашки. На манжетах — запонки. Я подумала, что одежда на нём, скорее всего, бренды, а ориентация, возможно, нетрадиционная*. Назвался Лёней, то есть Леонидом.

— Вы меня, конечно же, не помните, — улыбнулся Лёня. — Но меня к вам родители приводили, наверное, уже больше пятнадцати лет назад.

Если пятнадцать лет назад он был трудным бунтующим подростком, который пил, курил, хамил, бросал школу и ещё что-нибудь такое, подумала я, то его нынешнего нужно показывать обеспокоенным родителям в качестве наглядного пособия для их успокоения. Но всё-таки, скорее всего, именно нетрадиционная ориентация*…

— А сейчас у меня у самого двое деток, — улыбка Лёни стала умильной и широчайшей, сразу опровергая все мои предположения. Мне показалось, что сейчас он достанет телефон и покажет мне фотографии своих детей и заодно — двух котиков. А может быть, собачки — мальтийской болонки.

— А что было больше пятнадцати лет назад? — обычно я такого не спрашиваю, но тут мне стало просто по-человечески любопытно.

— Тогда всё было очень опасно, но в значительной степени благодаря вам я спасся. Уплыл на льдине, — вполне серьёзно сказал Лёня.

Я почувствовала себя весьма заинтригованной. От чего же он спасался?

— Вы выросли в неблагополучной семье?

— Мой отец закончил МФТИ, а мать — физфак ЛГУ. Сейчас они оба преподают, частично в Китае.

Так. Ну такое, конечно, тоже зона риска, подумала я.

— А кем работаете вы, Лёня?

— Ну если по основной работе судить, то, вероятно, системный администратор.

Ага. Системный администратор — это уровень техникума. Плюс ещё где-то подрабатывает, чтобы на должном уровне содержать любимых крошек и болонку и покупать себе брендовые вещи. Значит,  когда-то всё-таки был трудным, бунтующим подростком-двоечником в семье рафинированных снобов-интеллектуалов. И моя роль в его воспоминаниях теперь в общем понятна. Я, вероятно, тогда встала на его сторону, приструнила родителей-снобов, объясняла им, что путь рафинированного интеллектуала — не единственный достойный в этой жизни и их мальчишка имеет право быть обычным и даже глуповатым, на их взгляд. А он это запомнил.

— Они вас до сих пор ненавидят, — подтверждая мои предположения, усмехнулся Лёня и добавил, опять опровергая все мои выкладки: — Я был вундеркиндом. 

Он добавил ещё несколько деталей — и я, к моему изумлению, его, их всех вспомнила.

***

Мальчишка был похож на эльфа, с голубыми глазами и тонкими золотыми кудрями, которые мать с детства специально отращивала — формировала образ. Он научился читать в три года и сразу на двух языках. Его развивали со специально нанятыми преподавателями. Он ставил их в тупик своими вопросами и нестандартными решениями задач, которые иногда оказывались правильными. В школу Лёня пошёл в пять лет, а потом ещё что-то перепрыгнул. С четырёх лет сочинял замудрённые стихи, такие же, как пишут почти все вундеркинды, и рисовал маслом странные картины с цветными водоворотами. Родители устроили ему персональную выставку в районной библиотеке, проиллюстрировав его картины его же стихами. О ней написали в городской газете, и было много посетителей и интервью. Его водили в театры и музеи, в восемь лет он слушал курсы искусствоведения для взрослых. Ходить в театры ему нравилось, потому что туда наряжались. У него был синий бархатный костюм и рубашка с кружевным жабо, он до сих пор их помнит.

Он был общительным, хотел дружить и нравиться. Мальчишки из класса его презирали. Он к ним подлизывался. Отец говорил: «Не смей». Мать говорила: «Они просто до тебя недотягивают по всем параметрам и поэтому злятся. Но тебе это всё не нужно, у тебя другой путь».

Его готовили к поступлению в университет лет в 13–14, потом планировалось обучение за границей. Далее — везде.

К 12 годам Леонид стал плаксивым и апатичным, у него всё время болела либо голова, либо живот. Обследования у профильных врачей ничего не показывали. Все отправляли родителей и Лёню к психологам, но они заявляли, что их ребёнок не псих, а со штучной одарённостью массовая психология работать не умеет. Но ситуация ухудшалась, и они таки пошли по специалистам указанного профиля. Все специалисты говорили разные вещи, и учесть все их предположения и выполнить все их указания было просто технически невозможно («мозг недогружен, дайте ему ещё информации», «мозг перегружен, снизьте нагрузку», «нужны препараты, это его поддержит», «не нужны препараты, это убьёт его уникальность», «вы его просто избаловали», «вы уделяете ему недостаточно внимания как личности», «просто оставьте его в покое» и т. д.). Как они попали ко мне, Лёня не помнит.

Я выгнала родителей из кабинета, а двенадцатилетнему Лёне (он к этому моменту учился в восьмом классе математической школы) нарисовала на листочке кривую нормального распределения, разделила её вертикальными линиями на три части и показала, где находятся обычные дети (их большинство и они посередине), где дети с задержкой развития (они слева), а где — с ускорением развития (вундеркинды), они справа. 

— Большинство детей и с ускорением, и с задержкой потом возвращаются вот сюда, в центр, и становятся нормальными взрослыми людьми. Обычными, понимаешь?

— Ещё как понимаю! — сказал Лёня. — Мне уже пора? Ну, становиться обычным?

— Я не знаю, — пожала плечами я. — Как ты сам чувствуешь?

— Я тоже не знаю, — Лёня отзеркалил мой жест. — Но я всё про всех вундеркиндов, которых, как меня, родители «раскручивали», в интернете прочитал. Это ужас. Я понял, что мне почти не спастись. Я обречён! — тут он драматически тряхнул кудрями и хрустнул пальцами.

Я поморщилась:

— Прекрати немедленно! У меня аллергия на хруст пальцев!

— Простите! Но я — гибну?

Тут я рассмеялась и велела ему не воображать себя Ларисой Огудаловой. Он сказал, что ему очень нравится и фильм «Жестокий романс», и пьеса Островского.

— Ты всегда можешь отказаться гибнуть и сам уплыть, — сказала я (видимо, вспоминая фильм).

— А если река замёрзла? — Лёня упрямо отказывался снижать достигнутый градус драматизма.

— Тогда ты уплывёшь на льдине, — сказала я.

***

— И как же вы тогда вывернулись? – спросила я у взрослого Лёни.

— Сначала я выработал свой план спасения. Потом, согласно ему, перестал учиться совсем и остался на второй год в восьмом классе. Из математической школы меня выгнали, я пошёл в обычную. Девчонки меня обожали, мальчишки сначала пытались побить, но потом привыкли: я хлюпик, но всегда даю списывать. Я прямо наслаждался своей популярностью, но там было всё-таки скучно, и после девятого класса я пошёл в колледж информационных технологий. Он был просто отличный, я его закончил за два года. Хотите, открою секрет? Его никто не знает (даже жена и мои родители), но вам я скажу.

— Конечно хочу! — с энтузиазмом воскликнула я.

— Я почему-то не перестал быть вундеркиндом!

— Как оно проявляется? Объясните.

— На свою основную работу (после ковида я работаю в основном удалённо) я раньше тратил два-три часа в день, а теперь, когда появились нейросети и я сделал себе десяток агентов и ассистентов, — и вовсе минут сорок. На работе думают, что это шесть-восемь часов (у других — так). У меня есть ещё пять разных удалённых работ (жена знает только об одной из них — та, которая на университет путей сообщения, там чистая математика). На них на все у меня (теперь, с нейросетями) уходит ещё около трёх часов в сутки. Три раза в неделю я работаю аниматором.

— Кем?!

— Аниматором. С детьми. Чаще всего — с больными. Это чистое волонтёрство (вы же понимаете, что на шести работах я зарабатываю вполне достаточно, чтобы закрыть все потребности нашей семьи?). У меня хорошо получается. Я артистичный, сам сочиняю песни и стихи, дети меня очень любят. Это даёт мне колоссальную эмоциональную отдачу. Я бы ещё усыновил ребёнка, но жена против категорически. Я завёл двух собак…

— Мальтийских болонок? — не удержалась я.

— Нет, почему? — удивился Лёня. — Петербургские орхидеи. Они такие милые и совершенно не линяют. А ещё я пишу фэнтези под женским псевдонимом. Про магическую космическую феминистскую империю, которая воюет с брутальными людьми-ящерами. У меня уже вышло восемь книг, и очень хорошие отзывы от читателей. Все требуют продолжения… И ещё я вместе с дочерью немного играю в почти самодеятельном театре, это совсем кустарщина, но такая радость! Я прямо сейчас за свой счёт делаю для них декорации…

Колоссальные мозги на пике своего развития, в 13 лет полностью сознательно отказавшиеся от «достигаторства» современного мира, подумала я.  Очень интересно. И, пожалуй что, получилось очень неплохо…

— Лёня, а с чем же вы ко мне теперь?

— Нужен совет: моя старшая дочь (мы с ней очень близки) такая совсем девочка-девочка и совершенно не блещет умом. Учится в гимназии на тройки и четвёрки, и к ней, слава богу, ни у кого нет претензий. А вот младший мальчик… понимаете, он способный…

— Неужели как вы?! (Это какова же статистическая вероятность? Предложить ему тогда, что ли, в дополнение ко всем его активностям, ещё и сперму в соответствующий банк сдавать?)

— Нет, насколько я могу судить, он послабее, в том-то и дело, и я очень за него боюсь. Понимаете, моя мама спелась с моей женой, и они теперь вместе (раз уж со мной не получилось) вынашивают насчёт Родиона какие-то наполеоновские планы, мой отец их, разумеется, поддерживает, он сейчас стал фанатом каких-то китайских, совершенно роботовидных методик воспитания и развития детей… И Родион им всем вроде как верит… и такой уже в восемь лет стал напыщенный, как индюк, говорит про других детей «да они все придурки», про сестру «у неё примитивные интересы»… И знаете, что самое страшное?

— Что же?

— Я понимаю, что ему всего восемь лет и ничего ещё не решено, но я сам внутри как будто бы уже сдался… ну я же понимаю, что я сам ни разу не боец, и сражаться не умею, и как будто они меня уже победили, а я… я как будто предал своего сына… отдал на заклание… — Тут Лёня закатил глаза и захрустел пальцами.

— Прекратите! – сморщилась я. — Включите для разнообразия разом все свои 150 или сколько у вас там единиц интеллекта. Это вы-то не умеете сражаться?! Окиньте взглядом свою жизнь и нынешние общественные  уложения и прикиньте, какой махине вы уже много лет умудряетесь в одиночку и с кайфом противостоять. Где все те несчастные вундеркинды, о печальной судьбе которых вы прочитали в детстве? И вот вы — толстый и довольный. Да вы, батенька, боец каких мало.

— Да? — Леонид казался искренне удивлённым. — Я — боец? Никогда о себе так не думал, мне, наоборот, казалось, что я трусливо отказался от любой борьбы и плыву по течению, меня несёт как щепку в бурном море…

— Выключите Огудалову! — скомандовала я. — И помните, что вы по своей воле уплыли на льдине и отнюдь не щепкой, а таким вполне себе увесистым белым мишкой.

— Выключил, — спокойно отозвался Лёня. — Что мне делать?

— Внятно сообщить всем родным, что от воспитания Родиона вы ни в каком смысле не отстраняетесь. Самому Родиону при первой возможности нарисуете известную нам обоим схему и всё объясните, а также честно всё сообщите ему о своём текущем положении (пусть он знает и хранит как тайну, доверенную ему отцом) — пускай он принимает своё решение, имея все возможные вводные. И скажите, что любое его решение будет вами поддержано. Но никогда не будет вами поддержано презрение и отношение «сверху вниз» к окружающим его людям. Но это быстро из мальчишки уйдёт, когда Родион поймёт, кто его отец «на самом деле», и соотнесёт это с вашим личным стилем жизни и отношением к окружающим.

— То есть он будет не один и он не будет проектом? Я никому не позволю. Так?

— Так.

— Понял. Иду составлять план.

— Удачи вам и Родиону.

* Движение ЛГБТ признано в России экстремистским и запрещено.