Надеюсь, что мы измельчали

Внутренний монолог

Роман «Щегол» Донны Тарт вышел довольно давно – в 2013-м – но собрал такую кучу премий и настолько прочно прописался в списках лучших книг всех времён и народов, что иные экзальтированные поклонники вознесли его чуть ли не на один пьедестал со всей мировой классикой. Волна всеобщего восторга подхватила и вашего покорного слугу. На днях я, наконец, одолел этот кирпич объёмом более восьмисот страниц и спешу напомнить: «Шантарам» Грегори Робертса тоже в своё время самым беспардонным образом уравняли с романами Хэмингуэя, а потом оказалось, что за всеми восторгами крылось элементарное желание продать. Так что я бы не торопился возносить и превозносить.
Первое, что пришло мне в голову, когда меня попросили поделиться своим мнением о прочитанном, это фраза: «Роман для меня слишком американский». Полный список недостатков «Щегла» гораздо длиннее (тут и излишняя затянутость, и обилие «воды»), однако именно «американскость» бросилась в глаза первой.
Собственно, ничего страшного в этом явлении, как таковом, нет. В конце концов, та же «Американская трагедия» тоже не какая-нибудь, а именно американская! Без американской литературы мир вообще был бы гораздо беднее. Тут вам и Стейнбек, и Джек Лондон, и О`Генри, да тот же старина Хэм, а из современных – совершенно жуткий, но гениальный (пусть и по-своему) Чак Паланик.
«Щегол» же американский иначе. Причём в двух аспектах. Первый: многие детали и подробности, упоминаемые автором, американскому читателю скажут несоизмеримо больше, чем, скажем, российскому. Частично это касается произведений искусства, хотя и не только. Но это ладно. Гораздо неприятнее второй аспект: по этой же причине персонажи романа предстают настолько сильными носителями американской картины мира, что лично я то и дело ощущал их просто чужими. Может, «американской» подходит тут не слишком и её можно назвать ещё чьей-нибудь, но я не могу подыскать ничего подходящего.
Сюжет, по традиции, пересказывать не буду. Начну сразу с первого аспекта «американскости». Итак: в одной из начальных сцен, когда герои идут по Нью-Йорку, автор делает серьёзную и удачную, надо сказать, попытку сделать город таким же полноценным персонажем произведения, как это проделывали, например, Александр Сергеевич, Николай Васильевич и Фёдор Михайлович с Санкт-Петербургом (кто побывал на филфаке – не даст соврать). Вот этот отрывок:
«Эта часть Парка – одно из немногих мест, где ещё можно увидеть, каким этот город был в конце девятнадцатого века. Ещё кое-где, в Грамерси и Виллидж. Когда я только приехала в Нью-Йорк, думала, что в этом районе всё как будто слеплено из книжек Эдит Уортон, «Фрэнни и Зуи» и «Завтрака у Тиффани». 
– «Фрэнни и Зуи» – это ж Вест-Сайд.
– Да, но я тогда была дура и этого не знала».
Лично для меня что Вест-Сайд, что Грамерси – названия абстрактные в самом страшном смысле этого слова, поскольку я, подобно Семёну Семёнычу из «Бриллиантовой руки», в Нью-Йорке не был и лекцию на тему «Нью-Йорк – город контрастов» в нашем домоуправлении прочесть бы тоже не смог. Подозреваю, что и большинство нальчанок, нахваливавших мне «Щегла» (увы, представителей сильного пола среди поклонников как-то не нашлось), тоже там не бывали. Так чем же я должен восторгаться, спрашивается? Понимаю: Нью-Йорк не виноват, что я в нём не был. Но сути дела это не меняет. А ведь таких эпизодов там немало.
Вот ещё один пример «американскости»: «зимний свет нёс в себе зябкие ноты 1943 года, года нужды и лишений, слабого чая без сахара и сна на голодный желудок». Штука тут в том, что речь идёт об Амстердаме, а мне лично не слишком верится, что «нужда и лишения» - это про Амстердам в сорок третьем. Во всяком случае – не в государственных масштабах.
А вот моё «любимое»: «При Шайло за два дня погибло двадцать четыре тысячи человек, - вырвалось у меня.
Он с тревогой вскинул на меня глаза.
- А при Геттисберге пятьдесят тысяч. Всё из-за нового оружия. Из-за пуль Минье и магазинных винтовок. Поэтому такие огромные потери. Мы в Америке вели войну в окопах ещё до Первой мировой. Многие об этом вообще не знают».
Ну, во-первых, знают. А во-вторых, что в этом почётного, спрашивается? Я уж не говорю о том, что в битве при Шайло Север потерял убитыми 1754 человека, Юг - 1728. Прочие потери приходятся на раненых. Сразу хочется повторить вслед за Фаиной Раневской: «Меньше пафоса, господа!».
Ну, а в-третьих, по моему скромному мнению, сравнивать окопную (правильно говорить – позиционную) войну Севера и Юга в США и в Первую мировую в Европе с её газовыми атаками, первыми аэропланами, «подземной» войной в минных галереях и траншейными командами – как-то уж совсем по-детски. Достаточно вспомнить роман «На Западном фронте без перемен». Другое дело, если у нас кто-то из особо экзальтированных просто Ремарка не читал – тогда понятно! С ними, экзальтированными, такое бывает.
Кстати, о «Завтраке у Тиффани» и прочем. Тоже ведь «американскость» налицо! Да, спору нет, «Завтрак у Тиффани» - произведение крайне знаковое. Вот только проникнуться конфликтом главной героини, которая ходит по светским, как бы теперь сказали, тусовкам, в поисках успешного мужчины у меня не получается, хоть ты тресни! Вот у того же Ремарка, например, в «Искре жизни» про выживание в концлагере – другое дело! Первую же строчку прочитал (если кто забыл, то вот она: «Скелет номер 509 медленно приподнял голову и открыл глаза») и сразу понимаешь, у кого в жизни настоящие проблемы, а кто, извините, по тусовкам предпочитает. Не подумайте – я прекрасно понимаю проблематику «Завтрака у Тиффани»! Но искренне сопереживать никому там не могу, уж извините!
Или второе упоминаемое там же произведение – «Фрэнни и Зуи». Мимо пройти опять-таки не могу: диагноз «филфак» позволяет. Книга эта принадлежит перу ещё одного чересчур американского (по мне) автора – Джерома Сэллинджера и повествует о чём-то похожем на «сытый бунт», охвативший Штаты и Европу в конце 60-х. Главная героиня переживает конфликт с окружающим миром, презирает людей, которые стремятся удовлетворить свои амбиции, жаждущих славы актёров, навязывающих студентам ошибочные способы постижения сути предмета профессоров. На этот внутренний конфликт накладывается потрясение от книги «Путь странника» - английского перевода книги неизвестного русского автора XIX века «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», который вообще приводит её чуть ли не к распаду личности. Её брат, пытается объяснить состояние сестры и помочь ей справиться с ним почему-то с помощью каких-то восточных мистических учений.
Короче, мне в своё время не понравилось – опять-таки из-за непонимания мотивов героев.
Что должно сказать мне, читателю сугубо российскому, эти «Фрэнни и Зуи»? Зачем они здесь? Только из-за Вест-Сайда, получается?
И такого в «Щегле» много. Например, американская школа, принцип подбора предметов для изучения в которой я, наверное, не постигну никогда. Герой изучает какой-то курс по «истокам современного терроризма» (это в школе-то?), почему-то начиная с Фронта национального освобождения Алжира. Почему именно с него? И вообще – от чего они там отчитывают этот самый «современный терроризм»?
Однажды в романе мелькает антикварный стул, на котором сидел какой-то генерал времён Гражданской войны. Я даже специально в сеть полез – ну да, был такой. Типичный, надо сказать, колонизатор. Чем я тут должен проникаться опять-таки?
А уж когда русский герой в романе объявится – вообще туши свет! Отец его, даром, что крутейший спец по шахтостроительству (иначе чего его бы в Лос-Анжелес нанимали?), естественно, пьёт водку, как не в себя. Причём всё время. Когда он при этом шахты строить умудряется – непонятно. Но этого Донне Тарт показалось мало: она ещё и сына его без бутылки водки в руке (в 14 лет!) на страницах романа предъявить не может. Во всех его воспоминаниях о Родине сквозит (кто б сомневался!) – холод и голод. Читает он, сами понимаете, Достоевского – других же писателей в России сроду не водилось.
Кто-то из критиков углядел в романе отсылки к Диккенсу, Прусту и тому же Достоевскому: мол, главный герой просыпается в гостинице от воспоминаний о матери, русский персонаж – это диккенсовский плут Джек Даукинс, а эпизод, когда главный герой отсиживается в амстердамской гостинице – это отсылка в Раскольникову после убийства. Не знаю, не знаю. Ну, может и есть тут перекличка с классиками – но зачем она?
В общем, скажу так: надеюсь, мы измельчали и попросту истосковались по «большим книгам», а потому вцепились в «Щегла» мёртвой хваткой. Пишу «мы», потому что очень не хочется думать, что это измельчание произошло с литературой.