Заражение творением, или Свой Гамлет (цитаты недели)

Аркадий Георгиевич Горнфельд Аркадий Георгиевич Горнфельд, литературовед, ученик А.А.Потебни, сегодня известен лишь в профессиональных кругах. Свежесть и глубина его мысли сочеталась с уникальной эрудицией. В свое время (первая треть 20 века) достаточно известный и в интеллектуальном плане влиятельный. Часто это было скрытое влияние, он сам говорил о недостатке у него, того что сейчас называют «харизмой», по его словам, «яркости». В чем угодно – только не в ярчайших и пронзительных текстах. Не лидер, но неявный «властитель дум». Это испытал, например, «ранний» Л.С.Выготский, определяясь в своей эстетико-психологической позиции и найдя в его идеях созвучие своим, а, возможно, и источник их формирования. Именно А.Г.Горнфельд в 1915 году впервые перевел на русский язык романе Шарля де Костера «Легенды об Уленшпигеле». Вот две выдержки из книги А.Г.Горнфельда «Пути творчества» (Петербург: Колос, 1922). Эту книгу цитирует Выготский в своей диссертации "Психология искусства" (1925), представленной на соискание должности старшего научного сотрудника. Владимир Кудрявцев А.Горнфельд. Рисунок Г.Маркова Лев Толстой сравнивал действие художественного произведения с заражением; это сравнение здесь особенно уясняет дело: я заразился тифом от Ивана, но у меня мой тиф, а не тиф Ивана. И у меня мой Гамлет, а не Гамлет Шекспира. А тиф вообще есть абстракция, необходимая для теоретической мысли и ею созданная. Свой Гамлет у каждого поколения, свой Гамлет у каждого читателя. Они пользуются образом великого поэта для того, чтобы выразить при его посредстве свое душевное состояние, но, пользуясь им, они его преобразуют: расширяют или суживают, углубляют или опошляют, но во всяком случае пересоздают по образу и подобию своему. Как язык, по бессмертному определению В. Гумбольдта, есть не ergon, a energia, не завершенный капитал готовых знаков, а вечная деятельность мысли, так и художественное произведение, законченное для творца, есть для его современников и потомков начало и выражение нового творчества, оно есть не произведение, а производительность, долгая линия развития, в которой самое создание есть лишь точка, лишь момент; разумеется, момент бесконечной важности: момент перелома. Мы знаем уже, что нет в искусстве, как и нигде нет, творчества из ничего; мы знаем, что если традиция без творчества, ее обновляющего, бессмысленна, то творчество вне традиции просто немыслимо. Поэт, самый индивидуальный, связан готовыми формами, созданными до него. Он творит на языке, который направляет его мысль; для него так или иначе неизбежны господствующие поэтические роды, стихотворные формы, жанры, сюжеты, приемы; он получает в наследие — сознательное или бессознательное — запас поэтических образов и оборотов, которыми пользуется свободно, увеличивая и видоизменяя их массу. Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель, Вечно носились они над землею, незримые оку. А.Горнфельд и В.Короленко на заседании редакции журнала «Русское богатство». Горенфелд был помощником Короленко и находился с ним в тесных отношениях. В 1922 г. он издал отдельной книгой свою переписку с писателем. В свободе понимания истины, воплощенной в художестве, — как в религиозной свободе: как бы я ни был терпим, как бы я ни уважал религиозное разномыслие, раз я религиозен, я не могу не думать, что истина воплощена наиболее полным образом в моей религии. И как бы я ни понимал, что возможны разные точки зрения на художественное произведение, я всегда буду считать, что моя точка зрения единственно правильная. Если представление о том, что художественный образ имеет один смысл, есть иллюзия, то это не всегда вредная иллюзия. Для творчества истолкования она прямо необходима. Без известного фанатизма невозможно найти, защищать, воплощать истину. Невозможно отстаивать истину в убеждении, что о том же предмете рядом с нею могут существовать другие равноправные истины. Отойдя на известное расстояние, мы можем чисто теоретически, я бы сказал — рассудочно, признавать, что нет Гамлета Шекспира, что есть Гамлет мой, твой, Гамлет Берне, Гервинуса, Барная, Росси, Мунэ-Сюлли — и что все они равноправны; один нам ближе, другой дальше, более или менее они все верны. Но это точка зрения чисто рациональная: в подъеме творчества она губительна. Критик или артист, создающий своего Гамлета, должен быть его фанатиком. Мой Гамлет есть абсолютная истина — другого нет и не может быть: только в таком настроении можно создать что- нибудь действительно свое. И, конечно, мой Гамлет есть Гамлет Шекспира. Мое толкование наиболее близко к замыслу творца. Теоретически, абстрактно, логически я могу утверждать: вот мой Гамлет, мне нет дела до Гамлета Шекспира Но практически, психологически это ведь невозможно; мысль воспринимающего всегда будет восходить к автору; автентическое понимание всегда будет его идеалом, который нельзя воплотить, но к которому нельзя не стремиться. Как бы ни было свободно толкование, как бы ни разрывало оно с традицией, с эпохой создания, с индивидуальностью автора, в основе его — бессознательная и необходимая тенденция приписать его автору. Мы можем связывать Гамлета с философскими и моральными проблемами XX в., но невозможно оторвать Гамлета от Шекспира. Совершенно верно, что у каждого из нас есть свой Гамлет, но совершенно также верно, что есть только один Гамлет. Читатель ведь есть своего рода переводчик: он переводит произведение поэта на язык своей страны, своей Эпохи, свой личный Язык: переводя, он видоизменяет, и, только видоизменяя, он добивается понимания; но все разнообразные переводы восходят ведь неизменно к единому оригиналу. Есть у нас Фауст Фета, Фауст Холодковского, Фауст Губера, но ведь все они суть отображение Фауста Гете, и каждый из них стремится быть наиболее близким к единому гетевскому Фаусту и утверждает, что в нем говорится то же самое, что в подлинном... Совершенно то же в критическом толковании: неизбежно, что расходящиеся в понимании не успокоятся в этом расхождении, не признают его, но будут отстаивать свою правду, будут спорить о подлинном гетевском Фаусте, сливая своего Фауста с гетевским. Аркадий Горнфельд, литературовед, литературный критик, переводчик, публицист, журналист, редактор, представитель психологического направления в литературоведении