10-летняя война за Дунаем. Продолжение...

Летом 1775 года в Москву перебрался почти весь сноп Петербурга во главе с самой императрицей. Здесь, в первопрестольной столице, Екатерина II собиралась торжественно встретить возвращавшегося с театра войны фельдмаршала Румянцева и вместе с ним, со всеми генералами и всей знатью тысячеголосо отпраздновать заключенный мир с Оттоманской империей. Гром празднеств императрица составила сама. Где-то в 50 аршин московские мастера возвели триумфальные ворота, – тоже ее веление.

Она хотела, чтобы Румянцев въехал в столицу через эти ворота непременно на колеснице, как это делали римские полководцы.

Чтобы предупредить об этом фельдмаршала, снова и снова выезжали ему навстречу знатные мужи.

На триумфальных воротах все не заканчивалось. На Ходынском поле, сидя в кофейнях и глядя на минареты, каланчи и восточный базар, люди удивлялись тому волшебству, по которому выросли все эти сооружения турецкого вида: «Проложили! Я узнаю крепости! Угощение! Они накрыли столы… Женщин приглашают развлечься… Маскарад… Я готовлю к маскараду рыцарские и турецкие костюмы! Летчики извещают манифест! Бомбите словами! Там весть… Преступная всемилость! Они даруют Задунайскому, названному так в честь его похода за Дунай, грамоту с описанием всех его побед, украшенный алмазами фельдмаршальский жезл за разумное полководство, алмазами же осыпанную шпагу за предприятия его, лавровый венок за заключение мира, по монаршей милости – крест и звезду, осыпанные алмазами, медаль с его изображением изготовили в память потомству, для увеселения пять тысяч душ в Белоруссии дали, на построение дома сто тысяч рублей из Кабинета, а еще и орден Святого Апостола Андрея Первозванного, усеянный бриллиантами, да и серебряный сервиз для убранства стола! Я узнал все!»

Все увидели, что Романова умеет отличать великих людей, вознаграждать их всем за то, чего они заслуживают. И, накурившись, заливали себя вином. Такова была императрица. Незачем ждать, ведь по случаю мира отмечен не один граф, да никто и не хотел этого. Он не должен на это обижаться.

Взрыв милостей осыпал фельдмаршала князя Голицына, графа Чернышева, Никиту и Ивана Паниных, князя Волконского, графа Брюса и многих других. Послышались поздравления. Потемкин сначала был пожалован в полные генералы, стал вице-президентом Военной коллегии, удостоен звания подполковника гвардейского полка, а затем получил и новые почести: «Благоволения! Помогите нам!» Снова с царицей творилось что-то необычное.

У ЭТОЙ ЖЕНЩИНЫ ШЕЛ ЗРЕЛЫЙ ВОЗРАСТ, НО ОНА ПОМОЛОДЕЛА, КАК МОЛОДЕЮТ, КОГДА В ЕЕ ГОДАХ ВЛЮБЛЯЮТСЯ В ЮНОШЕЙ.

Она так и сияла вся, направо и налево швыряла деньгами, чего не было с ней раньше.

Одних Орловых где-то обделила по их мнению. Правда сквозь зубы поздравляли Алексея Орлова с прозванием «Чесменский» за победу над турецким флотом, серебряным сервизом и 60 тысячами рублей, а уходя, судачили между собой:

— Орлов ослаб!

Бывший герой Чесменской битвы связывал охлаждение к нему с опалой своего старшего брата Григория:

— А то вспоминали бы мое похищение из Италии самозванной княжны Елизаветы, выдававшей себя за дочь покойной Елизаветы Петровны? Двор? Говорят?

— Там сплетники, — поморщился брат. — Тем более, что об истории сей писалось в европейских газетах? Ты сам всем рассказывал в подробностях.

— Х… княжне! — зло рассмеялся Алексей. — Не одобрили поступок… и осудили всюду меня. Не потому, что я пленил княжну, эту самозванку!

Вместо этого осуждали другое: «Не нужно было дождливым днем соблазнять княжну…» Слезы любви той самозванки тронули сердца людей.

— Виктор, — говорили об этом вокруг, — ну разве можно не осуждать за сие… даже крепко?! Ты сам даже за это эпиграмму сочинил на него!

— Отвечу! — вздохнул тот. — Ты же сам хвалил этого жеребца. И нечего спорить, что конь и детина оба красивы, но там есть и скотское сходство. И долго ли нам ждать теперь на торжества Алексея с Григорием? Давай вина. Мы выпьем за обиду второго и тоску. Сейчас он одинок, у него нет семьи. Ты вникаешь?

Граф неожиданно положил к ногам царицы все, что имел. А теперь даже голос свой подать не может: «Альфа и омега».

Орлов не получил главного – счастья. Никто как они.

Снова звучат из прошлого слова Алексея, только что вернувшегося из Италии: «У нас вот попойка до поздней ночи. А пьем потому, что плачем».

Оба жаловались на свою судьбу – Григорий на козни своих врагов и несправедливость императрицы, Алексей говорил о том, какая княжна-самозванка красивая и умная, что она добилась наконец его сердца, но он не смог поставить свою любовь выше долга перед самодержицей:

— Так чего теперь нам, Алеша, не держаться от… всех особняком? Ты видел Потемкина? Помоги себе. Дело?

— Сдавайся, Григорий, — намекнул брат на то, что расположение государыни уже в прошлом. — Ей ты теперь не нужен – не надо завоевывать трон, не надо укрепляться уже на сем троне. Все.

— Как все, — не хотел верить Орлов, что путь к славе великой царицы уже расчищает не он. — Алеша, другие времена – другие люди. Вон, в Коломенское, где остановилась Екатерина, граф Семен Воронцов прискакал, потом и сам Румянцев прибудет. Ведь он склонился перед ее величеством, государыней: окружила толпа придворных. Они умоляют отменить церемонию въезда в Москву на колеснице: не хотят, чтобы устраивались какие-либо торжества в честь фельдмаршала. Неужели Екатерина не рассмеется, а за поддержкой обратится к Потемкину! Они узнают Николая-Угодника. Я, сохраняя веселость, обращался к графу Воронцову. Посади, мол, в седло своего человека, пусть передаст графу, что мы не турки,что уломать ему нас не получится…

— Гриша, — стал собираться на торжества Орлов. — Мне сказали, чтобы поторопился, иначе опоздаю на обед…

— Врет Румянцев! Врет отшельник! — отмахнулся Григорий. — Десять лет не был он в Москве – с тех пор, когда я послал его на должность президента Малороссийской коллегии! Ну, десять лет! Ты миновал с тех пор… много событий! Не раз пылала Москва в пожарах, черной смертью пробушевала в ней чума, и, несмотря ни на что, она почти не изменилась!

— Что может сломать первопрестольный? — распрямил свою мощную грудь граф. — Начни собираться...

— Алеша, — услышал шум подъезжавшей коляски хозяин и,хотя знал, зачем она пожаловала, выглянул в окно. — Хочется, чтобы они перестали все лаять, чтобы снова нас там окружили в спешке мужчины и женщины. Из почтения! Если бы они увидели нас и кинулись навстречу…

— Вы грезите возвращением, батюшка, — засмеялся бывший младший фаворит государыни.

— Да ткнутся губами в мою пухлую щеку! — прошел в горницу Орлов. — Ты детей знаешь. Вот только Николай с Сергеем остались в Петербурге, а Миша находится в Коломенском, где остановилась государыня, – служит!

— И веселится, думаю, — добавил Алексей. — И тебя, конечно, ждут. Народу собралось – я глазом не охвачу – весь Петербург съехался, все генералы, все сенаторы. Вот братец твой тоже…

— Идет карьера, — нехотя ответил граф Григорий Орлов. — Вон, адъютанту расскажешь в коляске о торжествах – какие танки собрались, какие потехи, увеселения ожидаются сегодня, а какие завтра. Будут ожидать удовольствий. Я же молча хмурюсь.

— Ну нет радости, — с чувством воскликнул граф, — от посыпавшихся на меня дождем почестей.  Я довел победу до победного конца, но мне открылось что-то такое, чему нельзя радоваться, что наполняет душу смутной тревогой…

— Черномырдин ссылает это на усталость, — чистосердечно признался граф Григорий. — Но не усталость только сему причиной! Ты лучше расскажи о… пострадали, должно быть, наши деревни! Посади туда понятливых людей! Ну дело ли,когда мы столько там церквей и монастырей настроили?! Ведь если бунтовщики туда заходили, так они и на сие позарятся. Ведь не им же потом урон возмещать? Екатерина наказала самозванца… Убили! Денщик! Захарка! Падла и есть! Тоже! Екатерина разбаловала их… Ну помнишь тот страшный год, когда моровая болезнь смерть чинила? Не убьют ведь этих простоватых крестьян-солдат!

Но погибли многие.

Может, хорошие то были солдаты, и даже верные.

Просто был самозванец, а его люди очень хорошо служили ему: переманивали на свою сторону крестьян. Даже и непонятно, что их на сие дело толкало. Эх, была бы супруга, и некогда было бы о таких вещах размышлять.

Лучше подумать, как он сегодня ужинать будет? Казалось, как раз о таких вещах никогда и не подумает, а вот на тебе.

Лучше уж им всем приготовили бы постель. (Кто видел, что когда-нибудь он в такое время хотел спать? Вроде, никто. Да убежать бы от всей этой суеты к себе на второй этаж. Но не поймет ведь Румянцев его забот, его усталости. И то, что он постарел. Впрочем, начиная с него, уже все немолодые. Он сказал адъютанту, что может идти на какую-то там запланированную встречу, а сам, превозмогая усталость, поплелся за братом.

«Прошел год после торжества по случаю мира», — но разговоры об этом событии не затихали. В княжеских и графских салонах до сих вспоминают, как поздно расходились в те дни!)

Вспоминали и еще через год, как императрица на маскараде, одевшись в мужской костюм, заинтриговывала весь цвет женского двора, изысканно ухаживая за ним. Романова даже лишилась маски, когда одна красавица не выдержала в порыве увлечения. У маскарада имелся закон, и он гласил, что ни при каких условиях нельзя снимать или срывать с кого-то маски, поэтому чувствительной красавице пришлось сделать внушение. Виновником торжества был Румянцев, но он мало у кого вызывал тогда любопытство.

Будучи мрачным, он удивлял.

Именно угрюм, именно неулыбчив.

Но, вроде, ничего не «вырисовывало» такое настроение на этом празднике.

Вроде бы, все человеку дали, славы выше головы, но ему все, кажись, мало. Такая уж была эта светская жизнь. К этой жизни пристраивались люди всех «мастей», а отсюда и разговоры тут бытовали самые разнообразные.  Уставшими веками смотрел Румянцев на этот «мир», желая поскорее отсюда бы «сделать ноги», мечтая сейчас только о «кайфе» где-нибудь на целебных водах, подальше от столиц.

Однако государыня донесла до него, что ей нужны его советы, поэтому пришлось ему «прокатиться» из Москвы в Петербург.

Там этих вод, конечно, нет, но и никуда они не уйдут. Он чувствовал в себе еще достаточно сил и был готов разделить поприще решения важных государственных проблем, связанных с упрочением мира. Но получилось так, что иной круг лиц вернее разбирался в политических вопросах: он остался за их спиной.

Как поступать, чтобы мир длился веками, решали без него. «Не переживайте ни о чем, граф, — была , правда, по-прежнему милостива к нему императрица, — я помню вас».

Для проживания в столице предоставила ему роскошный дом, содержавшийся за счет казны, хотя его супруга сняла здесь отдельное жилье, после чего он мог поселиться с ней под одной крышей.

Государыня разделила его с графиней, решив, что так ему будет покойнее, ведь ходили слухи, что Румянцеву супруга совсем опостылела.

В ноябре высочайшим рескриптом Румянцев получил новое название своей должности и своих обязанностей: командующий всей российской кавалерией: огромное доверие. Новое назначение было почетно, а все же не давало близкого доступа к окружению государыни.

Государственными делами занимались прежние лица, если таким же считать и Потемкина: к этому человеку все давно уже привыкли, хотя тот и стал важной персоной относительно недавно по сравнению с другими.

Но поначалу на Потемкина мало кто ставил: казалось, что может сделать этот человек в противостоянии с испытанными уже годами и даже десятилетиями сановниками? А тут еще и он сам после возвращения с московских торжеств первое время не пытался как-то влиять на политические дела. Он как коммунисты в свое время никуда не лез, наблюдал, и везде были у него свои люди, в мельчайших подробностях раболепно докладывая ему обо всем, что творилось в Петербурге.

Но вот Екатерина пожаловала ему должность поручика кавалергардского полка, исходотайствовала ему княжеский титул Римской империи со званием светлейшего, и он тотчас, оставив диван, ринулся к вершинам власти, отлично справляясь с уже дряхлеющими сановниками, к которым императрица мало-помалу теряла интерес.

Даже зарубежные державы обратили внимание на «восхождение новой звезды Севера» к самым большим высотам. Его имя стало предметом разговора в европейских столицах.

Многие монархи решили, что можно многое выгадать в дружбе с ним. Польский король препроводил ему ордена Белого Орла и Святого Станислава, а принц Генрих от имени Фридриха II возложил на него ленту Черного Орла. Ордена своих государств прислали ему также короли Дании и Швеции, добавив, наверное, к ним записку с примерно такими словами: «Между тем Румянцев продолжает жить в отведенном ему доме, испытывая чувство, сходное с тем, какое испытывает человек, забытый в приемной особы, обещавшей распорядиться его судьбой. Не скучно ли ему там?»

Сам граф большую часть дня проводил за книгами, иногда ездил к жене обедать или к семейству Брюс, где черпал информацию о придворной жизни. И в срок «около 8’ вечера» выезжал в Эрмитаж на приемы, устраиваемые ее величеством.

Приемы, несмотря ни на что, почти всегда «делились» на большие, средние и малые.

Понятно, что на большие приглашались вся знать и все иностранные посланники. Во время этих приемов демонстрировались портреты, который сменялись пышными «дискотеками».

На балах родная сестра спокойно могла пригласить в кавалеры брата и еще кого-нибудь, и с ними она обычно и танцевала, и обедала.

Средние балы ничем не отличались, но они были менее многочисленны.

Коммунистические приемы, кстати, копировали малые приемы здесь.

На них бывали только те, кто годами доказывал государыне преданность, «близкие люди», а в довесок к ним «зашагивали» и члены императорской фамилии.

В приглашении постороннего лица видели знак исключительной царской милости.

Румянцев посещал этот прием с необъяснимой душевной неудовлетворенностью. Глухой к этому избранному обществу, он каждый раз только и думал, как бы поскорее покинуть этот мир и вернуться к привычному одиночеству.

На очередной прием все они собрались несколько недель спустя после неожиданной смерти императрицы, где свое мастерство должны были показать знаменитые европейские музыканты.

Он не встретился с другими, уже сидевшими в зале, так как приехал с небольшим опозданием. Даже круглая форма зала защищала его от привлечения внимания к нему собравшихся.

В ином случае разве удалось бы пройти незамеченным в этот зал через ряды смежных комнат и галерей, отличавшихся своеобразием интерьеров, мебели и украшений? И этот-то зал оказался полупустым.

Десятки человек сидели в креслах (много ли?), не сотни (а зачем?) и наблюдали за концертом.

Эти директора смотрели выступление скрипача, виолончелиста и арфистки. Суть приглашения Екатериной в Петербург лучших музыкантов Италии, Франции и других стран состояла вовсе не в ее любви к музыке, не говоря уже о понимании этого искусства: она просто не желала отставать в моде от остальных дворов!

Несмотря на все вышесказанное, какой зал мог все же не заметить появления Румянцева? Только так: супруги Брюс мило ему улыбнулись, князь Голицын кивнул головой. Государыня тоже обратила к нему свои гордые глаза и сделала приветственный жест. Хитрый Потемкин шутливо «раскинул пальцы» (как бы осуждая), намекая на небольшое опоздание (он будто говорил: «не уважаешь нас», но всех ли он имел в виду?), которое мало кто мог себе позволить.

Как же изменился этот «боевой товарищ», давно забросивший свой мундир, Потемкин. Совсем недавно Потемкиным, простым «воякой РИ», были недовольны за то, что часто ходил с «ежовым рылом», забывал следить за своей внешностью. Под себя «гнездышко» выстроил этот орел среди ворон. Не каждый сравнится с ним: на такую высоту мало кто поднимается.

Обрастая золотом, сверкал каменьями.

Устно говорят о тебе больше всех (и не только в России), да и вещественно ты тоже выше других (вон, сколько орденов), так что и не подступишься (если, конечно, он сам не пожелает).

Таким везучим каждый хотел бы быть, счастливый ты человек.

Все великие князья приглашали «дорогого гостя» сесть рядом с собой: они знали, как благоволит к нему тот же Павел, и не хотели отставать от него.

Нечто угнетенное на лице наследника престола повлияло на выбор присесть именно к нему. Но то понятно!